Приветствую Вас Гость | RSS
Вторник
25-07-2017, 21:49
СВЕТ без границ
Главная СВЕТ без границ Регистрация Вход

Личные сообщения() · Новые сообщения Участники · Поиск · RSS

Страница 1 из 11
СВЕТ без границ » Пишем, читаем, слушаем.... для души » Книги и ссылки » Фрейд, Лакан
Фрейд, Лакан
sovushkaДата: Вторник, 08-11-2016, 14:59 | Сообщение # 1
Админ
Группа: Админ
Сообщений: 14409
Статус: Offline
Фрейд навсегда: Интервью с Жаком Лаканом
Nikita Archipov

Настоящее интервью Лакан дал для журнала Panorama в ходе своего пребывания в Риме в 1974 году. Без долгих предисловий мы оставляем его тут и надеемся, что оно прекрасно все скажет само за себя.
Приятного чтения

— Профессор Лакан, мы слышим все чаще и чаще о кризисе психоанализа: ходят слухи, что Зигмунд Фрейд устарел, а современное общество обнаружило, что его доктрины более недостаточно, ни чтобы понимать человека, ни чтобы дать глубокую интерпретацию его отношения с окружающей средой и миром…
— Это небылицы. Во-первых, нет никакого кризиса. Он отсутствует. Психоанализ еще не достиг своих пределов, но напротив: еще многого предстоит достичь как в практике, так и в области доктрины. В психоанализе нет сиюсекундных решений, но только долгое и терпеливое исследование ответов на вопрос «почему».
Его доктрина поставила под вопрос истину — вопрос, который касается каждого лично. Ничего общего с кризисом. Я повторяю, мы далеки от [понимания] целей Фрейда. Это еще и потому, что его имя послужило тому, чтобы покрывать множество вещей, в числе которых были и девиации. Эпигоны не всегда верно следовали [фрейдовской] модели, что и создало путаницу.
После его смерти, в 39-ом, некоторые из его учеников даже претендовали заниматься психоанализом иначе, сводя его учение к нескольким маленьким банальным формулам: техника как ритуал, практика редуцированная к лечению [tratement]поведения и направленная на реадаптацию индивида в своем социальном окружении. Все это означает отрицание Фрейда, покладистый психоанализ, в соответствии с общественным запросом. 

Он это предвидел. Он говорил о трех позициях, которые невозможно занимать, как о трех невозможных занятиях: управлять, обучать и психоанализировать. Сегодня неважно, кто отвечает за управление, и все считают себя учителями. Что касается психоаналитиков, то, увы, они процветают [prosperent]в качестве волшебников и знахарей. Предлагать людям помощь для них означает верный успех и клиентуру за дверью. Но психоанализ — это другое.
— Что же именно?
— Я определяю его как симптом, свидетельство скрытого недовольства [malaise]цивилизации в которой мы живем. Конечно, это не философия, я ненавижу философию, уже очень давно она не говорит ничего интересного. Это даже и не вера, но мне претит называть это наукой. Скажем, что это практика, которая занимается тем, что не клеится, чрезвычайно сложная, потому, что она претендует ввести в повседневную жизнь невозможное и воображаемое. На сегодняшний день он [психоанализ] получил определенные результаты, но он до сих пор не имеет правил [regles]и подвержен разного рода экивокам.

Не нужно забывать, что речь идет о чем-то совершенно новом, будь это в отношении медицины, психологии или же смежных наук. Помимо этого, он очень молод. Фрейд мертв лишь 35 лет. Его первая книга «Толкование сновидений» была опубликована в 1900-ом и имела слабый успех. Думаю, что было продано экземпляров 300 за несколько лет. Кроме того, у него было крайне мало учеников, которые походили на безумцев, и сами были не согласны с тем, как применять и интерпретировать в практике то, что они узнавали.

— Что не клеится сегодня у человека?
— Присутствует большая утомленность жизнью, что является результатом гонки за прогрессом. Мы ожидаем от психоанализа, что он обнаружит, до каких пор мы можем продолжать движение, влача за собой эту усталость, это недовольство жизнью. 
— Что толкает людей на то, чтобы подвергнуть себя психоанализу [se faire psychanalyser]?
— Страх [la peur]. Когда с человеком случаются вещи, пусть даже желанные, но которых он не понимает, человек боится. Человек страдает от непонимания и постепенно он входит в состоянии паники — это невроз. В истерическом неврозе тело становится больным от страха быть больным, не являясь таковым на самом деле. В обсессивном неврозе страх помещает в голову странные вещи…мысли которые нельзя контролировать, фобии, в которых формы и объекты принимают различные и ужасающие значения.
— Например?
— В неврозе случается почувствовать сильнейшую тягу проверить десяток раз, закрыт ли в действительности кран, или находится ли какая-то вещь на своем месте, зная с уверенностью, что с краном все в порядке и что вещь на своем месте. Нет таблеток, которые это лечат. Ты должен узнать почему это с тобой случается и что это означает.
— И лечение?
— Невротик это больной, который лечится речью, прежде всего своей. Он должен говорить, рассказывать, объяснять самому себе. Фрейд определял это так: «Принятие [assomption]субъектом своей собственной истории в той мере, в какой она конституированна, речью, обращенной к другому».
Психоанализ это царство речи, другого лекарства нет. Фрейд объяснял, что бессознательное это не столько глубина, а скорее нечто, что недоступно через углубление сознания. Также он говорил, что в бессознательном «оно говорит» [ça parle]: субъект в субъекте трансцендентный субъекту. Речь — это великая сила психоанализа.
— Чья речь? Больного или психоаналитика?
— В психоанализе термины: больной, доктор, медицина — не являются точными, они не используются. Даже нейтральные формулировки, которые обычно используются, не являются верными. Говорят «подвергаться психоанализу» [se faire psychanalyser]. Это неверно. Тот, кто совершает настоящую работу в анализе — это говорящий, субъект-анализант, даже если его к этому побуждает аналитик, который указывает ему, как действовать, а также помогает своими интервенциями. На первый взгляд кажется, что интерпретации, которые ему даются, придают смысл тому, что анализант говорит.
На самом деле, интерпретация действует более изящно, она стремится стереть смысл всех вещей, от которых субъект страдает. Цель в том, чтобы показать ему через его собственное повествование, что его симптом, назовем это болезнью, бессвязен, что он лишен всякого смысла. Даже если внешне он реален, он не существует.
Пути, через которые это действие речи происходит, требуют большой практики и бесконечного терпения. Терпение и чувство меры [mesure]являются инструментами психоанализа. Техника состоит в умении дозировать помощь, которую мы оказываем анализанту; именно по этой причине психоанализ сложен.
— Когда мы упоминаем имя Жака Лакана, то мы неизбежно ассоциируем это имя с формулой: «назад к Фрейду». Что это означает?
— В точности то, что сказано. Психоанализ — это Фрейд. Если мы хотим заниматься психоанализом, нужно ссылаться на Фрейда, его термины и его определения, прочитанные и проинтерпретированные в их буквальном [litteral]смысле. Я учредил парижскую фрейдовскую школу именно за этим.
Уже больше 20 лет я мечусь, объясняя свою точку зрения: возвращение к Фрейду просто-напросто означает очищение [теоретического] пространства от девиаций и двусмысленностей, например от экзистенциальных феноменологий, как и от институционального формализма психоаналитических сообществ, возобновив чтение его учения в соответствии с принципами, определенными и каталогизированными в его работах. Перечитывать Фрейда означает лишь перечитывать Фрейда. Те же, кто этого не делает в рамках психоанализа, занимаются злоупотреблением.
— Но Фрейд сложен. И Лакан, как поговаривают, и вовсе делает его непонятным. Лакана упрекают за то, что он говорит и, в особенности, пишет таким образом, что лишь некоторые посвященные могут надеяться на то, чтобы понять его.
— Я знаю это. Я имею репутацию человека темного, прячущего свою мысль в облаках дыма. Но я задаюсь вопросом, почему так происходит. По поводу анализа я вслед за Фрейдом повторяю, что он является «интерсубъективной игрой, посредством которой истина достигает Реального». Разве это неясно? Но психоанализ вещь непростая. Мои книги признаны непонятными. Но кем? Я не писал их для всех и не за тем, чтобы они были поняты всеми. Напротив, я ни минуты не был озабочен тем, чтобы угождать читателям. У меня было, что сказать, и я это говорил. Мне достаточно иметь публику, которая читает, и если она не понимает, то тем хуже. Касательно же числа читателей: мне повезло с этим куда больше, чем Фрейду. Мои книги даже слишком читают, я этим удивлен.
И я даже убежден, что максимум через 10 лет те, кто прочитает меня, посчитают меня таким же прозрачным, как красивый пивной стакан. А потом они, возможно, скажут: Этот Лакан, какой же он банальный.
— Каковы отличительные черты лаканизма?
— Немного рановато говорить об этом, потому что лаканизм все еще не существует. Его запах едва ощутим, как предчувствие.
Как бы то ни было, Лакан — это мсье, который уже 40 лет практикует психоанализ и изучает его ровно столько же. Я верю в структурализм и в науку о языке. Я написал в одной из моих книг, что «нечто, к чему нас отсылает открытие Фрейда, есть важность порядка, в который мы введены; [порядок], в котором, если можно так выразиться, мы рождены второй раз, выйдя из состояния, называемого инфантильным, где нет речи».
Символический порядок, на котором Фрейд учредил свое открытие, конституирован языком как момент универсального конкретного дискурса. Это мир слов, которые создают мир вещей, изначально перемешанных в становлении. Лишь слова придают завершенный смысл сущности вещей. Без слов ничего бы не существовало. Чем бы было удовольствие без опосредования речью?
Моя идея заключается в том, что Фрейд, говоря о законах бессознательного в своих произведениях (Толкования сновидений, По ту сторону принципа удовольствия, Тотем и Табу), сформулировал теории (и был их предвестником), посредством которых несколькими годами позже Фердинанд де Соссюр открыл дорогу современной лингвистике.
— Это же относится и к чистой мысли?
— Она, как и все остальное, подчинена законам языка. Лишь слова могут образовать ее и придать ей консистентность. Без языка, человечество не сделало бы ни шага в исследованиях, посвященных мышлению. Итак, психоанализ. Какой бы ни была функция, которую мы ему приписываем: средство лечения, образование или же исследование — существует лишь один медиум, который мы используем [в этих целях]: речь пациента. И каждое слово требует ответа.
—Итак, анализ как диалог? Есть люди, которые интерпретируют его скорее в качестве светского приемника исповеди…
— О какой исповеди речь? Мы ни в кой мере не исповедуемся у психоаналитика. Ему говорится все, что приходит в голову. Слова, если точнее. Открытие психоанализа — это человек в качестве говорящего животного. Именно аналитику надлежит привести в последовательность слова, которые он выслушивает, и придать им смысл, значение. Чтобы провести хороший анализ, необходимо соответствие, совпадение между анализантом и аналитиком.
Через слова одного, другой пытается получить представление о том, о чем идет речь, и по ту сторону симптома появляется сложный узел истины. Другая функция аналитика — объяснить смысл слов, чтобы дать понять пациенту, чего он может ждать от анализа.
— Это отношение крайнего доверия.
— Скорее обмена. В котором важность заключается в том, чтобы один говорил, и другой слушал. Даже в тишине. Аналитик не задает вопроса и не имеет идеи. Он дает лишь ответ, который он хочет дать на вопросы, провоцирующие его добрую волю. Но в конечном счете анализант всегда идет туда, куда аналитик ведет его.
— Это лечение. Но что с возможностями выздоровления? Выходят ли из невроза?
— Психоанализ преуспевает, когда он очищает поле симптома в той же мере, в какой [очищает поле] Реального, и таким образом он достигает истины.
— Можно ли объяснить этот концепт в менее лакановской манере?
Я называю симптомом все, что приходит со стороны Реального. А Реальное — это все, что не клеится, не работает, создает препятствие жизни человека и утверждению его личности [personnalité]. Реальное всегда возвращается на то же самое место, мы всегда находим его там в тех же самых проявлениях. Ученые [les scientifiques] имеют на этот счет хорошее высказывание: в реальном [le réel] нет ничего невозможного. Нужно иметь невероятную смелость для подобного рода высказываний или же, как я полагаю, полное невежество относительно того, что мы делаем и что говорим.
Реальное и невозможное антитетичны. Они не сочетаются. Анализ подталкивает субъекта к невозможному, он убеждает его посмотреть на мир таким, каким он по-настоящему является, т.е. воображаемым и лишенным какого-либо смысла. В то время как Реальное, словно ненасытный стервятник, делает ничто иное, как подпитывается вещами, имеющими смысл [les choses sensées], и действиями, которые имеют смысл.

Мы постоянно слышим, что нужно давать смысл тому и сему, своим собственным мыслям, своим устремлениям, желаниям, полу, жизни. Но мы ничего-ничего не знаем о жизни, что уже выдохлись объяснять ученые. 

Мой страх в том, что из–за их ошибки, Реальное, монструозная вещь, которая не существует, в итоге одержит верх. Наука заменяет религию с теми же деспотизмом, неясностью и обскурантизмом. Есть бог атома, бог пространства и т.д. Если наука или религия увлекут его [Реальное] за собой, то психоанализу конец.
— Каковы на сегодняшний день отношения между наукой и психоанализом?
Для меня единственной истинной и серьезной наукой, а которой надлежит следовать, является научная фантастика [science-fiction]. Другая же [наука], официальная, у которой свои алтари в лабораториях, бесцельно продвигается на ощупь и начинает бояться даже свой собственной тени.
Кажется, будто для ученых настал момент тревоги. В своих дезинфицированных лабораториях переодетые в свои накрахмаленные халаты эти старые дети, которые играют с неизвестными вещами, манипулируя все более сложными аппаратами и изобретая все более непонятные формулы, начинают задаваться вопросом, что может произойти завтра, и чем они закончат, постоянно проводя эти новые исследования. В конечном счете, говорю я, что если уже слишком поздно? Их называют биологами, физиками, химиками, для меня же они безумцы.
Только сейчас, когда они находятся в процессе уничтожения вселенной, им пришло на ум задаться вопросом, не может ли это случайно быть опасным. Что если бы все взлетело на воздух? Что если бактерии, так любовно выращенные в чистых лабораториях, трансмутируют в смертельных врагов? Что если мир был бы заполнен полчищем этих бактерий вместе со всеми дерьмовыми вещами, которые населяют его, начиная с лабораторных ученых?
К трем невозможным занятиям Фрейда (управлять, обучать, анализировать) я добавляю четвертое: наука. За исключением того, что ученые не знают, что находятся в невыносимой позиции.
— Это довольно пессимистичное виденье того, что в общих чертах определяется как прогресс.
— Нисколько. Я не пессимист. Ничего не случится. По той простой причине, что человек — ничтожество, он даже не способен уничтожить себя. Тотальное бедствие, приведенное в действие человеком, кажется мне чудесным. Доказательство [чудесности] заключается в том, что ему наконец-то удалось произвести что-то своими собственными руками, своей головой без какого-либо божественного, природного или другого вмешательства. Все эти прекрасные хорошо откормленные бактерии, прогуливаясь по миру, как библейская саранча, обозначают триумф человека. Я уже говорил это: Реальное как и всегда одержит верх, и мы, как и всегда, будем повержены.
— Другой парадокс Жака Лакана — его часто упрекают не только в сложности языка, но и в неясности концептов, игре слов, лингвистических шутках, каламбурах по-французски, а также в парадоксах. Тот, кто слушает или же читает, вправе чувствовать себя дезориентированным.
— Я ни в кой мере не шучу, я говорю очень серьезные вещи. За исключением того, что я использую термины, подобно тому, как ученые, о которых мы говорили выше, используют свои перегонные аппараты и электронные устройства.
— Вы говорите, что Реальное не существует. Но среднестатистический человек знает, что реальное — это мир, все, что его окружает, что обнажается его взгляду, касается его.
— Для начала отбросим среднестатистического человека, которого не существует. Это лишь статистическая фикция. Существуют индивиды и это все. Когда я слышу разговоры о неком человеке с улицы, опросах, феноменах масс или же похожих вещах, то я думаю обо всех пациентах, которые прошли через кушетку в моем кабинете за 40 лет. Не было ни одного, который был бы каким-то образом похож на другого: у них не было ни идентичных фобий, ни одинаковых тревог, ни идентичного способа рассказывать, ни одинакового страха не понимать. Среднестатистический человек, кто это? Вы? Мой консьерж? Президент Республики?
— Мы говорили о реальном, о мире, который мы все видим…
— Точно. Различие между Реальным, а точнее тем, что не клеится, и символическим и воображаемым, а точнее — истиной, заключается в том, что Реальное — это мир. Чтобы констатировать, что мир не существует, что его нет, достаточно подумать о всех тех банальных вещах, которые бесчисленное множество людей думает о мире. Я приглашаю друзей [журнала] Panorama хорошо подумать над тем, что они только что прочли, прежде чем обвинять меня в парадоксе.
— И это все еще кажется довольно пессимистичным…
— Это неправда. Я не принадлежу ни к паникерам, ни к подверженным тревоге. Дело худо, если психоаналитик не переступил через свою стадию тревоги. Правда, что вокруг нас находятся ужасающие и ненасытные вещи, как телевидение, которому наибольшая часть из нас позволяет поглотить себя. Но только потому, что люди позволяют поглощать себя, они доходят до того, что выдумывают для себя интерес к тому, что они видят
Кроме этого, существуют другие такие же ненасытные монструозные устройства: ракеты, летающие на луну, исследования морских глубин и т.д. — все эти вещи поглощают, но тут не из–за чего драматизировать. Я уверен, что когда у нас будет достаточно ракет, телевидения, а также всех проклятых исследований впустую, то мы найдем что-то другое, чтобы занять себя. Тут присутствует некое возрождение религии, не так ли? Было ли доказано, что за ненасытный монстр может быть лучше, чем религия, этот нескончаемый базар, на котором мы развлекаемся в течении веков?
Мой ответ на все это состоит в том, что человек всегда умел адаптироваться к плохому. Единственное мыслимое Реальное, к которому мы имеем доступ, является в точности именно этим, и надо будет с этим смириться. Придать вещам смысл, как говорится. В ином случае человек был бы не подвержен тревоге. Фрейд бы не стал знаменитым, а я был бы простым преподавателем колледжа.
— Тревога всегда является тревогой подобного типа или же существует тревога, связанная с определенными социальными условиями, определенными историческими этапами, с определенными климатами?
— Тревога ученого, который боится своих собственных открытий, может показаться чем-то новым, но что мы знаем о том, что происходило в другие эпохи, что мы знаем о драмах других исследователей? Сегодняшняя тревога — это тревога рабочего, прикованного к станку, как к веслу галеры. Если говорить проще, связана ли она с сегодняшними определениями и современными выражениями?
— Но чем является тревога для психоанализа?
— Чем-то, что размещается вне нашего тела, беспредметный страх [peur de rien], который может быть смотивирован телом, включая сюда и разум. В сущности, страх страха. Многие страхи и многие тревоги на том уровне, на каком мы их воспринимаем, имеют нечто общее с полом.
Фрейд говорил, что для говорящего животного, которое мы называем человеком, сексуальность не имеет какого-либо лекарства и не дает никакой надежды. Одна из обязанностей аналитика — найти в речи пациента узел между тревогой и полом, это великое неизвестное.
— Сейчас, когда мы подаем секс под разными соусами: секс в кино, секс в театре, на телевидении, в журналах, в песнях, на пляже, то до нас доходят слухи, что люди менее встревожены проблемами, касающимися сексуальной сферы. Табу сняты, говорим мы, секс больше не пугает…
— Галопирующая сексомания является лишь рекламным феноменом. Психоанализ — серьезная вещь, которая, я повторяю, смотрит на чисто персональное отношение двух идивидов: субъекта и аналитика. Не существует коллективного психоанализа, как и не существует тревог или неврозов масс.
Тот факт, что секс поставлен на повестку дня и встречается на каждом углу, и воспринимается так же, как это происходит с каким-нибудьмоющим средством на телевизионной карусели, не обещает какой-либо выгоды. Я не говорю, что это плохо. Конечно, это не служит тому, чтобы позаботиться о тревогах или же частных проблемах. Это составляет часть моды, часть этого ложного освобождения, которое достигает нас как [нечто] хорошо согласованное сверху и исходящее от говорящего за себя либерального общества. Но от этого нет пользы на уровне психоанализа. 

`Перевод интервью — Архипов НикитаАлексей Зайчиков


Одним из главных признаков Счастья и Гармонии является полное отсутствие потребности кому-то что-то доказывать. Нельсон Мандела
 
sovushkaДата: Вторник, 08-11-2016, 15:02 | Сообщение # 2
Админ
Группа: Админ
Сообщений: 14409
Статус: Offline
Техника и призраки:
Виктор Мазин о «жутком» у Фрейда


Понятие жуткого (das Unheimliche) — ключевое для психоанализа и психоаналитического подхода в интерпретации искусства. Чувство жуткого вселяет в нас не то, что нам незнакомо или чуждо, а то, что было нами пережито, но затем вытеснено в область бессознательного. T&P публикуют расшифровку лекции Виктора Мазина, прочитанную в «ФотоДепартаменте».

Говоря о жутком, мы оказываемся в той точке, которая находится на пересечении двух кругов: психоанализа и эстетики. Понятно, что в первую очередь речь идет об одноименной статье Зигмунда Фрейда «Жуткое», но также и о соображениях на сей счет Жака Лакана. Работа «Жуткое» была написана Фрейдом в 1919 году, и это далеко не первое его обращение к искусству. Эта работа поможет нам прояснить некоторые позиции современного искусства. Наверное, многие из вас сталкивались с вопросом «Почему современное искусство такое мрачное, пугающее, жуткое? Где все те прекрасные образы и картины, с которыми мы сталкивались в искусстве XVIII или XIX века?» 

Во многом это объясняется тем, что современное искусство и не пытается отобразить некую реальность, поскольку для него никакой реальности (как чего-то внеположенного человеку, как чего-то устойчивого) нет. Мы конструкторы той реальности, которая к нам затем возвращается в качестве некой реальности. Современное искусство и современная фотография в большей степени пытаются совладать с теми травмами, которые сопутствуют рождению и становлению человеческого субъекта. И это рождение и становление человеческого субъекта сопровождается не только радостью, счастьем и весельем, но и тем аффектом, который Фрейд называет разменной монетой всех аффектов: страхом. Фрейд говорит о том, что любой аффект — любовь, вина, ревность — в любой момент готовы трансформироваться и превратиться в страх. Фрейд выделяет из страха некоторую область, которую называет областью жуткого. Жуткое — это одна из форм проявления страшного, одна из форм проявления страха. 

В каком-то смысле я бы сказал, что нет такого искусства, которое не было бы жутким. То есть если все доводить до крайности, то любое искусство, даже если это прекрасная картина Ренуара или замечательная фотография Мэпплторпа, так или иначе содержит в себе фигуру жуткого. Здесь мы видим фигуру удвоения: любое произведение искусства само по себе представляет либо некий мимесис, удвоение реальности, либо что-то более абстрактное, что представляется как некий слепок с переживания художника. И в том и в другом случае мы сталкиваемся с фигурой удвоения, которая уже содержит в себе идею жуткого. Представляйте себе что угодно: хоть фотографию Надара, хоть картину Клода Моне, — и то и другое будет в конце концов относиться к жуткому. Более того, любое искусство по сути дела есть жуткое — и не только в силу удвоения, а ввиду того, что оно представляет собой технику, нечто неживое, как бы окончательно человеком не усваиваемое. Не будем забывать: фотоаппарат, кисть, карандаш — все это техника.

Жак Лакан обращается к этой теме в своем десятом семинаре. Это семинар начала 60-х годов, и называется он «Тревога». В нем он говорит, что «жуткое и есть та гениальная идея Фрейда, которая служит ключом для понимания страха».

Жуткое не просто нас пугает, но, как и возвышенное, заставляет нас страдать.

Мысль об априорной принадлежности любого искусства полю жуткого высказывал Филипп Лаку-Лабарт (некоторые его статьи по эстетике переведены на русский язык). Филипп Лаку-Лабарт блестяще знал и психоанализ, и философскую традицию, и через них выстраивал свою концепцию возвышенного. Понятие возвышенного существует как минимум с I века н. э., оно оказывается в центре рассуждений Канта. Так мы с вами приходим к двум полюсам: жуткому и возвышенному. Кант между тем различает возвышенное и прекрасное. Понятие прекрасного Канту не очень интересно — так же, как и Фрейду. Все эти прекрасные, красивые «вещички» лишь прикрывают наши травмы, не помогая с ними совладать, они просто их слегка припудривают. Другое понятие — возвышенное. Оно доставляет нам наслаждение, то есть приносит удовольствие, смешанное с болью, удовольствие, которое болезненно. Здесь мы и скажем, что полярности сходятся: жуткое по сути дела очень близко к возвышенному. Жуткое не просто нас пугает, но, как и возвышенное, заставляет нас страдать. Два полюса остаются двумя полюсами и парадоксальным образом в то же время сходятся. 

Фрейд начинает свою работу со слов о том, что он, в общем-то, не собирается заниматься учением о прекрасном, поскольку им озабочена эстетика. Фрейд как раз и обращает внимание на то, что эстетика принимается исключительно за приятное, красивое, прекрасное. Для меня это странно: если бы Фрейд знал Канта достаточно хорошо для того, чтобы заметить его понятие возвышенного, тогда бы он понял, что не вся эстетика сосредоточена на красивом, приятном и прекрасном и что эстетика и искусство вместе с ней обращаются к идее возвышенного, того, что похищает человека у самого себя, того, что выводит его за его пределы. При столкновении с искусством с нами может произойти нечто такое, что нас же и поменяет. Произведение искусства тем и ценно, что, в какой-то момент столкнувшись с ним, мы становимся не теми людьми, которыми мы были до этой встречи. Такой эффект может произвести на нас любой художник, будь то Ман Рэй или Караваджо. 

Итак, Фрейд говорит: поскольку эстетика не занимается проблемой жуткого, придется психоанализу за него приниматься. И Фрейд подходит к жуткому с двух сторон. Здесь мы сталкиваемся с типичным Фрейдом, который всегда предлагает как минимум два пути. Первый путь для психоаналитика очевидный — лингвистический. Лингвистика и есть основание психоанализа, а поэтому ничего удивительного в этом нет. Второй путь предлагает рассмотреть те объекты, которые могут производить ощущение жути. В качестве жуткого объекта он берет литературное произведение, а именно новеллу Эрнста Теодора Амадея Гофмана, которая называется «Песочный человек». Гофман — великий сказочник и, я бы еще добавил, великий бессознательный психоаналитик. Если кто-то хочет познакомиться с психоанализом, не обязательно читать сразу Фрейда, можно почитать и «Эликсиры сатаны» Гофмана. Это будет самым правильным ходом для понимания того, чем занимается психоанализ.

Итак, рассмотрим работу Фрейда. Первое, с чем сталкивается Фрейд: немецкое понятие «жуткое» практически непереводимо ни на какой другой язык. Соответственно, если вы будете читать Лакана, то Лакан его никак не переводит, а просто произносит по-немецки: Unheimlichkeit. А если у нас нет слова для этого самого Unheimlichkeit, то означает ли это, что у русских такого чувства вообще нет? Не знаю, вопрос для меня безответный и очень интересный. Означает ли наличие этого слова, что только немцы могут переживать это чувство жути? Как только я произношу слово «жуть», я уже оказываюсь в русском языке, это уже другая конструкция. В чем, собственно, непереводимость? В слове Un-heimlich-keit можно выделить суффикс «keit», который превращает прилагательное unheimlich в существительное. Фрейду в анализе жуткого в первую очередь важны, во-первых, отрицание «un», во-вторых, корень «heim» (корень слова, который означает «родное», «близкое»); «Heimat» — это по-немецки «родина». В русском слове «жуткое» нет ни отрицания, ни родины.

Если мы по-русски будем говорить не о жутком, а о чуждом как о том, что противоположно родному и близкому, то окажемся в поле французского перевода. На французский немецкое слово das Unheimliche переводится как l'inquiétante étrangeté. L'inquiétante — это «то, что нас беспокоит», и там есть отрицание inquiétante (étrangeté — это чуждое). По-французски «жуткое» — это беспокояще-чуждое, отчужденное. По-английски «жуткое» — uncanny, то есть там тоже есть отрицание — un. И этот перевод тоже плохой, но в английском собрании сочинений Фрейда переводчики текста пишут, что если бы существовало слово unhomely, то тогда надо было бы переводить «жуткое» именно так. Home — это дом, то есть «жуткое» — это что-то не домашнее. Фрейд переводит это понятие на латынь: locus suspectus (locus — место, suspectus — подозрительное). Он также переводит unheimlich на греческий язык, и греческое «жуткое» оказывается ξένος (ксенос). Можно вспомнить мрачное явление под названием «ксенофобия», то есть боязнь чужаков (и имя Ксения, кстати, от того же корня).

Cамым страшным для нас оказывается не то, с чем мы никогда не сталкивались, а то, что нам хорошо знакомо, нами хорошо забыто и вдруг начинает к нам возвращаться.

Фрейд пишет, что в арабском и еврейском языках жуткое — это демон. То есть это слово проще всего перевести как «демон». Если речь идет о призраке, то речь идет о технике, а если речь идет о технике, то речь идет об искусстве, потому что τέχνη (технэ) по-гречески — это и искусство, и ремесло, и знание; все три аспекта были в Древней Греции объединены в одно целое. Еще раз скажем: нет такой фотографии, которая не предполагала бы технического средства. Даже если мы просто бумагу кладем и засвечиваем, даже если это техника под названием «пинхол», все равно есть некая коробочка с дырочкой, все равно какое-то техническое приспособление имеет место. И тема «жуткого» оказалась интересной с точки зрения самой темы, которую я бы обозначил как «техника и призраки»: каким образом связана техника, технологии с миром призрачного, привидений. Все, что мы видим на фотографии, мы можем в широком смысле считать призраком определенных объектов. 

Чтобы закончить с лингвистическим разговором, мы сейчас узнаем принципиальную вещь: что называет Фрейд словом Unheimlichkeit, исходя из лингвистического анализа? Прежде чем ответить на этот вопрос, предложим два ответа. Один ответ — нам становится жутко оттого, что мы сталкиваемся с чем-то неизвестным, неведомым, запутывающим, дезориентирующим, пугающим, с чем мы не сталкивались вообще никогда в жизни. Это ответ традиционный, и Фрейду он не интересен. К чему приводит Фрейда лингвистический анализ — Unheimlichkeit, uncanny, unhomely? В самом слове заложено понятие Heimat — родина, родное, близкое. И потому жуткое — это не то, что нам неведомо, то, что нам чуждо, а то, что нам родное и нами хорошо забыто. То есть все оказывается ровным счетом наоборот. 

Более того, у Фрейда есть один очень мощный «попутчик». В самом тексте Фрейда, который я бы хотел проанализировать, есть повторы и удвоения. И Фрейд дважды упоминает одну и ту же мысль Шеллинга. Шеллинг — еще одна из ключевых фигур эстетики. Мысль Шеллинга звучит следующим образом: «Жуткое — это то, что должно было бы быть скрытым, но обнаружило себя». По сути дела, всю фрейдовскую эстетику жуткого можно считать разворотом или пояснением, комментарием к мысли Шеллинга о том, что самым чудовищным, самым жутким, самым страшным для нас оказывается не то, с чем мы никогда не сталкивались, а то, что нам хорошо знакомо, нами хорошо забыто и вдруг начинает к нам возвращаться.

Вторая часть исследования, которым занимается Фрейд в статье «Жуткое», как раз и демонстрирует нам через Гофмана идею принципиально психоаналитическую. Как Фрейд пришел к психоанализу? Фрейд, как вы знаете, человек практикующий, это принципиальный момент. И вот, начиная работать с пациентами, с истериками, он сталкивается с тем, что человек представляет собой расщепленное существо. Мы все расщеплены, и это значит, что что-то в нас есть такое, что недопустимо для нас самих, и хуже этого нет. Работая с пациентами, Фрейд приходит к идее того, что пациент отчасти сохраняет себя за счет того, что вытесняет недопустимые для себя идеи. Например, человек говорит, что любит брата больше, чем самого себя, но при этом он бы с радостью его убил. Но он не хочет сталкиваться с этой идеей. Эту идею неприятия своих собственных представлений, своих собственных мыслей, в первую очередь агрессивных, Фрейд называет вытеснением. 

Психоанализ сам оказывается жутким, потому что он нацелен на возврат вытесненного, на признание. Есть две формы признания, одна форма — инквизиционная, когда выпытывают признание, что человек — преступник. Фрейд говорит, что это и так понятно, что каждый человек преступник, и не надо его пытать, ведь он и так все скажет. Главное — чтобы человек перестал фильтровать то, что он говорит. Психоанализ на этом и построен. Получается, что по каким-то причинам что-то начинает возвращаться к нам из нас самих и это что-то и вызывает ощущение жуткого. Нет хуже человека, чем ты сам. 

Вторая часть эссе, возможно, еще интереснее, чем лингвистическая, и представляет она собой анализ литературного произведения. Хочу заметить, что психоанализ не занимается, как многие думают, анализом биографии художника или режиссера. Фрейд пишет книгу о Леонардо и всю книгу выстраивает на одной фразе из его дневников. Когда он пытается понять, что такое жуткое, то обращается не к жизни Эрнста Теодора Амадея Гофмана, а непосредственно к тексту — анализу истории под названием «Песочный человек». Первое, что нас пугает — и здесь нет никакой новизны Фрейда, — это неопределенность между живым и мертвым: восковые фигуры, целая область кинематографа в жанре хоррор, куклы, автоматы. Некоторое жуткое ощущение возникает у нас, когда мы не можем понять — живой объект или мертвый. В кино эта фигура очень хорошо известна и называется не зомби, а шире — undead, фигура немертвого. Слово undead указывает на то, что dead, то есть мертвый, уже включен в это слово. Это именно не мертвый, а немертвый. Также для Фрейда и приставка «не» имеет ключевое значение. 

Почему отрицание важно? Можно привести пример: человек входит и говорит: «Знаете, я сегодня не хочу воды». Это начало очень интересной статьи Фрейда «Отрицание», где он описывает рождение человеческого субъекта через способность сказать «нет». Это эссе начинается с некоего странного совета психоаналитику: если ваш пациент сказал, что та женщина, которую он видел во сне, — это не его мать, знайте, что это его мать. Он сам привнес некое представление, он сказал: «это не моя мать». Эта логика принципиально важна и заключает в себе развитие первой идеи по поводу вытеснения и лингвистического анализа слова Unheimlichkeit как недомашнего. Когда мы говорим о вытесненном, что свидетельствует о том, что это вытеснено? Ответ — отрицание. У Лакана есть термин «запирательство», попытка не признаться: но когда я не признаюсь, я, по сути дела, этим же и признаюсь. Когда я лгу — я говорю правду. 

Идея оппозиции живого и неживого, на которой мы остановились, традиционная, но Фрейд идет дальше. Почему меня пугают восковые фигуры? Если отвечать не по Фрейду — потому что я боюсь, что я сам и есть восковая фигура! Это чисто психоаналитическая мысль. И здесь лучше всего подходит слово «автомат». Существуют такие психические расстройства, когда человеку кажется, что он марионетка, что им управляют, что он автомат. Вот эту идею Фрейд с Лаканом проясняют как то, что в человеке есть страх, что он может оказаться автоматом. Марионетка, центр управления которой вынесен в Другого. Существует так называемый невроз навязчивых состояний, и для невротиков с навязчивостями вопрос «живой я или мертвый?» — это центральный вопрос. И в этом я убеждаюсь тоже как человек практикующий. Я зачастую слышу именно такие слова от пациента: «Проблема в том, что я не знаю, живой я или мертвый».

Почему мы можем чувствовать себя автоматами? Откуда приходит мысль, что я мертв? Все дело в самом символическом порядке. Основная психоаналитическая мысль — уже в большей степени Лакана, который прочитывает Фрейда — заключается в том, что мы, как только становимся говорящими существами, получаем травму кастрации. Все люди по отношению к матери-природе кастрированы. Речь идет о том, как говорит Лакан, что, как только человек обнаруживает себя как говорящее существо, происходит фундаментальный разрыв культуры и природы. Мы же не говорим: «Вот он я», а говорим: «Меня зовут», и как только мы так говорим, мы оказываемся в пространстве бытия, в 
«доме языка», как говорит Хайдеггер. Мы обнаруживаем себя в языке, но язык — он живой или мертвый? Здесь речь идет не о том, что мы называем русский язык живым, а санскрит, к примеру, мертвым. Слова, буквы — это живая материя или мертвая? 

В качестве примера автомата у Гофмана можно привести Олимпию, механическую куклу. Этот автомат иллюстрирует идею Фрейда: главный герой истории Натаниэль влюбляется в куклу, и Фрейд предполагает, что это — нарциссическая конструкция. Натаниэль влюбляется в реальную, как ему кажется, девушку, но на самом деле через объект вожделения — автомат — он влюбляется в самого себя. Здесь явно присутствует оппозиция «живой — мертвый». Однако Фрейд говорит, что самое главное у Гофмана — это не Олимпия и страх неживого автомата, а Песочный человек. Вспомним, что Песочный человек ослепляет детей. Натаниэль любил своего отца и всю жизнь его вспоминал; мама же всегда говорила ему, что если он не будет спать, то к нему придет Песочный человек, который хочет засыпать ему глаза песком, а то и вырвать их. «Глаза являются пружиной всей этой истории», — говорит Лакан. 

Почему глаза так важны для психоанализа? В 1933 году произошло странное событие: две сестры, примерные служанки, убили своих хозяек, вырвали им глаза и бросили их на лестницу. Сартр писал, что служанки протестовали против господ, Жан Жене написал по этому поводу пьесу, а Лакан пояснял, что служанки пытались вырвать глаза как объекты, которые, будучи автономными, отдельными объектами, их преследовали. Этой историей были одержимы сюрреалисты, о ней сняли много фильмов. Но что же значит — отдельные объекты? Обратимся снова к сюжету Гофмана. 

Натаниэль ночами слышал поступь Песочного человека, который ходил к его отцу. Он пробрался к нему в кабинет, и оказывается, что ночной визитер — адвокат Коппелиус (в самом имени содержится итальянское слово «глазница»). Коппелиус обнаруживает Натаниэля и хочет уничтожить его глаза, а отец просит спасти ребенка и в итоге умирает. Когда Натаниэль становится студентом, к нему приходит некий продавец оптики по имени Коппола. Натаниэль выгоняет его, но при этом чувствует, что он ему кого-то напоминает. Потом он приобретает подзорную трубу и через нее видит девушку-автомат Олимпию, в которую влюбляется и забывает о своей невесте. Когда Натаниэль приходит к профессору Спаланцани, создавшему этот автомат, тот бросает Натаниэлю его же окровавленные глаза, которые при первом визите украл у него продавец оптики. Когда Натаниэль приходит в себя, он возвращается к своей невесте, но на одной из прогулок решает залезть на ратушу. Там он смотрит вниз в подзорную трубу продавца оптики Копполы, понимает, что он и есть тот самый Коппелиус из детства, и сходит с ума. Все три безумия — детское в кабинете отца, студенческая влюбленность в автомат и осознание их связи — сходятся в одно, и Натаниэль бросается с башни, на чем история заканчивается. 

Фрейд отождествляет героев друг с другом: Коппола — это Коппелиус и Песочный человек, а все эти персонажи — это детские порождения главного героя, раздвоенные фигуры, несоединимые в одном. Как возникают раздвоенные фигуры? Например, как ребенок может понять, что хорошая и любимая мама может уйти? Уходит в сознании ребенка другая мама — нехорошая. Так же у Гофмана с отцом. Отец выполняет функцию культурного кастратора, он накладывает запрет на инцест, представляющий основной водораздел между культурой и природой. Но одновременно сын любит отца. Так, хороший отец — спасающий глаза Натаниэля, а плохой отец — это тот отец, что под видом Коппелиуса пытается забрать у него глаза. Но почему именно глаза?

Искусство напоминает нам о том, что мы — искусственные существа, созданные по образу и подобию других и затем погружающиеся в символическую Вселенную.

Фрейд обращается к своему психоаналитическому опыту, говоря о том, что страх кастрации выражается у детей в страхе ослепнуть, потерять глаза. Кастрация — это не страх потерять мужское достоинство, так как речь идет и про мальчиков, и про девочек, под кастрацией подразумевается потеря глаз. Это самый главный орган прямоходящего человека, в отличие от, например, собаки, ориентирующейся больше на обоняние. 

Психоанализ предполагает, что человек рождается без сознания, без знания о самом себе и оно появляется только во взаимодействии с окружающей средой, с другим человеком. Это происходит через глаза: глядя на другого, можно узнать себя. Фрейд с Лаканом называют это нарциссизмом и стадией зеркала. Вспомним: Нарцисс смотрит в воду и влюбляется в прекрасного юношу, не ведая своего заблуждения. Нарцисс в отражении, не ведая того, обретает самого себя. Я и другой возникают одновременно. Вначале было удвоение. Вначале было двое. Мотив двойничества принципиален для Гофмана. Фрейд говорит, что можно осуществить подмену я, что я может разделяться, удваиваться. Удвоения я — это самое яркое проявление нарциссизма. У каждого из нас есть двойник, и нет ничего более жуткого, чем встреча с этим двойником. Фрейд смотрит на всю историю двойников с точки зрения эволюции человеческого субъекта, этим же занимается и его коллега Отто Ранк, написавший книгу «Двойник». 

Итак, жуткое — это неразличимость и возможность автомата в себе, возврат вытесненного в бессознательное, а также столкновение со своим нарциссизмом, со своим двойником. Фрейд говорит, что, когда психика ребенка формируется, в этом процессе появляется так называемая критикующая инстанция. Тогда человек может критиковать, осмыслять себя. Поэтому совпадение может вызывать у нас чувство жуткого. Жутким при совпадении оказывается падение себя в себя извне. Попросту говоря, встреча с собой — жуткое. 

Искусство своим технэ напоминает нам о том, что мы, люди, есть искусственные существа. Мы — существа, созданные по образу и подобию других и затем погружающиеся в символическую Вселенную. Это погружение-отчуждение, причем отчуждение конститутивное. Иначе говоря, только благодаря отчуждению от самого себя я и возникаю. И в этом отчуждении — жуткое. И произведение искусства нам об этом напоминает. В произведении искусства заключена техника производства призраков, указывающих на своего создателя, человека.


Одним из главных признаков Счастья и Гармонии является полное отсутствие потребности кому-то что-то доказывать. Нельсон Мандела
 
sovushkaДата: Вторник, 08-11-2016, 15:04 | Сообщение # 3
Админ
Группа: Админ
Сообщений: 14409
Статус: Offline
Фрейд З. Жуткое (1919)BY ЗИГМУНД ФРЕЙД 
Самым жутким кажется многим людям то, что связано со смертью, покойниками, с возвращением мертвых, с духами и с привидениями. Более того, мы узнали, что некоторые современные языки наше выражение “жуткий дом” могут передать не иначе как с помощью описания “дом, в котором нечисто”. Собственно, мы могли бы начать наше исследование с этого, быть может, самого яркого примера жути, но мы этого не сделали, потому что в этом случае жуткое слишком перемешано с ужасным, а частично покрывается им. Но едва ли в какой другой области наше мышление и чувствование так мало изменились с первобытных времен, былое так хорошо оставалось в сохранности под тонким покрывалом, как наше отношение к смерти. Два главных факта сообщают добротные сведения об этом застое: сила наших первобытных эмоциональных реакций и ненадежность нашего научного познания. Современная биология все еще не смогла решить: является ли смерть неизбежной участью всех живых существ или только постоянным, но, быть может, устранимым событием. Библиографический индекс:1919h Источник:Фрейд 3. Художник и фантазирование (сборник работ), — М.: Республика, 1995, стр. 265-281. 
Оригинальное название:Das Unheimliche 
Первоисточник:Imago, Jahrgang 5, Heft 5/6, Leipzig, Wien, Internationaler Psychoanalytischer Verlag Ges. M. B. H., 1919, pp. 297-324.
Перевод с немецкого:Додельцев Р.Ф.
 Последняя редакция текста: freudproject.ru
Оригинальный текст:читать или оставить заявку
Сверка с источником произведенаI.

Психоаналитик лишь изредка чувствует побуждение к эстетическим изысканиям и не в том случае, когда эстетику сужают до учения о прекрасном, а когда представляют ее учением о качествах нашего чувства. Он работает в других пластах душевной жизни и имеет мало дела с оттесненными от цели, смягченными, зависимыми от столь многих сопутствующих обстоятельств эмоциональными порывами, чаще всего и являющимися предметом эстетики. Все же иногда он вынужден заинтересоваться определенной областью эстетики, и в таком случае это обычно область, лежащая в стороне, пренебрегаемая профессиональной эстетической литературой.
Таково “жуткое”. Нет сомнений, что оно относится к тому, что вызывает испуг, страх или ужас, так же верно и то, что это слово не всегда употребляется в четко определенном смысле, так что вообще чаще всего совпадает именно с вызывающим страх. Но все же мы вправе надеяться, что существует своеобразное ядро, оправдывающее употребление особого слова-понятия. Хотелось бы знать, что является таким общим ядром, которое, возможно, позволит распознать “жуткое” в рамках вызывающего страх.
По этому поводу не найдешь почти ничего в пространных писаниях эстетики, вообще охотнее занимающейся чувством прекрасного, величественного, привлекательного, то есть положительными видами эмоций, их предпосылками и предметами, которые их вызывают, чем с чувством неприятного, отталкивающего, мучительного. Со стороны медицинско-психологической литературы я знаю только одну, содержательную, но не исчерпывающую статью Э. Йенча (Zur  Psychologie  des  Unheimlichen // Psychiatr.-neurolog. Wochenschrift. 1906. № 22, 23). Во всяком случае должен признать, что согласно легко обнаруживаемым, связанным со временем причинам литература к этому небольшому докладу, в особенности иноязычная, не была основательно отобрана, вот почему он и предстает перед читателем без каких-либо притязаний на приоритет.
В качестве трудности при изучении жуткого Йенч справедливо подчеркивает, что восприимчивость к эмоциям такого качества различается у разных людей. Более того, автор этой новой попытки вынужден обвинить себя в нечувствительности в деле, где, напротив, была бы уместна значительная утонченность. Он уже давно не испытывал или не сталкивался ни с чем, что вызвало бы у него впечатление жуткого, сначала он вынужден вживаться в это чувство, вызывать в своей памяти возможные случаи последнего. Впрочем, трудности такого рода велики и во многих других областях эстетики; не следует из-за этого терять надежду, что удастся отобрать случаи, соответствующий характер большинства которых признается беспрекословно.
Теперь можно избрать два пути: посмотреть, какое значение вложило в слово “жуткое” развитие языка, или отобрать то, что в людях и в предметах, в чувственных впечатлениях, в переживаниях и в ситуациях вызывает в нас чувство “жуткого”, или сделать вывод о скрытом характере жуткого на основе общего для всех случаев. Сейчас я намерен показать, что оба пути ведут к одному и тому же результату: жуткое — это та разновидность пугающего, которое имеет начало в давно известном, в издавна привычном. Как это возможно, при каких условиях привычное может стать жутким, пугающим, станет ясным из дальнейшего. Еще я отмечаю, что это исследование на самом деле избрало путь собирания отдельных фактов и лишь позднее нашло подтверждение благодаря свидетельствам словоупотребления. В своем изложении я, однако, пойду противоположным путем.
Немецкое слово “жуткое” (unheimlich) явно противоположно (3а счет отрицательной приставки “un” (не). — примеч. пер.) словам “уютное” (heimlich), “родное” (heimisch), “привычное” (vertraut), и напрашивается вывод: это то, что вызывает испуг, именно потому, что оно не знакомо и не привычно. Но, разумеется, пугает не все новое и непривычное; отношение не обратимо. Можно только сказать, что своеобразное легко становится пугающим и жутким; но пугает только определенное своеобразие, а далеко не всякое. К новому и непривычному нужно прежде кое-что добавить, чтобы оно стало жутким.
Йенч в общем остановился на этом отношении жуткого к своеобразному, непривычному. Существенное условие для появления чувства жуткого он обнаруживает в интеллектуальной неуверенности. Жутким, собственно, всегда становится нечто, в чем до некоторой степени не разбираются. Чем лучше человек ориентирован в окружающей среде, тем труднее ему испытать впечатление жути от вещей или событий в ней.
Мы можем без труда решить, что эта характеристика не является исчерпывающей, и поэтому попытаемся выйти за пределы равенства: жуткое = непривычное. Обратимся прежде всего к другим языкам. Однако словари, в которых мы наводили справки, не говорят нам ничего нового, и, быть может, не только потому, что мы сами иноязычны. Более того, у нас складывается впечатление, что многим языкам недостает одного слова для этого особого оттенка пугающего (последующими выписками я обязан благодарностью господину д-ру Т. Рейку).
Латинский язык (по К. Е. Georges “K1. Deutsch-latein Worterbuch”, 1898): жуткое место — lokus suspectus, в жуткое время ночи — intempesta nocte. 
Греческий язык (Worterbucher von Rost und von Schenki): ^euoq — то есть чуждый, чужеродный. 
Английский язык (из словарей Лукаса, Беллоу, Флюгеля, Мюре-Сандерса): uncomfortable, uneasy, gloomy, dismal, uncanny, ghastly, о доме: haunted, о человеке: a repulsive fellow. 
Французский язык (Sachs — Villatte): inquietant, sinistre, lugubre, mal a son aise. 
Испанский язык (Tollhausen,  1889); sospechoso, de mal aguero, lugubre, siniestro.Кажется, что испанский и португальский языки довольствуются словами, которые мы назвали бы перифразами. В арабском и в еврейском языке “жуткое” совпадает с демоническим, ужасающим.
Вернемся поэтому к немецкому языку.
В “Worterbuch der Deutschen Sprache”, 1860, Даниеля Зандерса содержатся следующие  сведения  о  слове  “уютный” (heimlich), которые здесь выписаны мною в сокращенном виде и из которых я буду выделять отдельные места путем подчеркивания (I Bd. S. 729) (в цитате из словаря при переводе опущены не существенные для читателя детали. — примеч. пер.):
“Heimlich, a. (-keit, f. -en). 1. Также Heimelich, heimelig, относящийся к дому, не чужой, привычный, ручной, милый и дружественный, родной и т. д. 
— А) (устар.) относящийся к дому, к семье, или: рассматриваемый как относящийся к ним, ср. лат.—familiaris — привычный. Уютное, домашнее. Дружеский совет, принять дружеский совет. 
— Б) одомашнивать животных, делать их доверчивыми к людям. Противопол.: дикий, напр., не одичавший, не домашний зверь и т. д. Дикие животные, воспитанные домашними и прирученные людьми. Так как эти животные росли у людей, то они стали совершенно домашними, ласковыми и т. д. Кроме того: она (овца) стала домашней и ела из моих рук. При всем том аист остается красивой, домашней птицей. 
— В) уютный, напоминающий об уюте; вызывающий чувство спокойного благополучия, кроме того, успокаивающей тишины и надежной защиты, подобно закрытому уютному дому. Ср. безопасный: Уютно ли тебе в краю, где чужаки корчуют твои леса? Ему было у него не особенно уютно. По открытой уютной тропе усопших… вдоль лесного ручья, текущего и плещущегося с журчанием. С трудом я нашел такое интимное и уютное местечко. Мы представляли это таким удобным, таким благопристойным, таким приятным и уютным. В спокойной домашней обстановке, отвлекаясь от узких рамок приличия. Рачительная домохозяйка, умеющая с минимальными затратами вести домашнее хозяйство, приносящее радость. Тем ближе ему казался этот еще совсем недавно посторонний ему человек. Властитель-протестант чувствовал себя неуютно среди своих католических подданных. Когда стало уютно и только еле слышно звучал вечерний покой в твоей келье… И тихо, и мило, и уютно, как они могли только мечтать о месте отдыха. Ему при этом было вовсе не уютно. — Также: место было таким тихим, таким уединенным, таким затененно-уютным. Низвергающаяся и разрушающая волна, украдкой калечащая и убаюкивающая. — Ср., особенно Unheimlich (неуютный). — Очень часто у швабских, шварцвальдских писателей пишется в три слога: Как уютно (heimelich) было Иво опять вечером, когда он лежал дома. В этом доме мне было совсем по-домашнему. Жаркая горница, уютное послеобеденное время. Это действительно приятно, когда человек от всего сердца чувствует, как мелок он сам и как велик Господь. Мало-помалу им стало очень приятно и душевно друг с другом. Дружеский уют. Пожалуй, мне нигде не будет уютнее, чем здесь. Занесенное издалека обычно не очень радушно (по-родственному, добрососедски) сосуществует с людьми. Хижина, где обычно он так по-домашнему, с таким удовольствием сидел в кругу своих. Поскольку рожок караульного звучит с башни так по-домашнему, его звук как бы приглашает в гости. Она спит здесь так умилительно и покойно, так удивительно приятно. — Этот вариант стая привычным, и его не следует смешивать с напрашивающимся 2) значением: Все клещи скрытны (2). Приятны? Что вы под этим понимаете? В этом случае у меня с вами получилось, как с засыпанным колодцем или с высохшим прудом. Не может быть и речи, чтобы они опять могли наполниться водой. Мы называем их неприятными; вы называете их скрытными. Почему вы находите, что у этого семейства есть что-то скрытое и сомнительное. Gutzkow R (*курсив (как и в последующем) референта). 
— Г) (см. В) особенно в Силезии: радостный, ясный, — то же о погоде.2. Оставаться скрытым, так что другим об этом идя из-за этого непозволительно звать: это от них хотят скрыть. Ср. Geheim (потаенное) прежде всего в нововерхненемецком диалекте, а особенно в старонемецком, напр.,  в Библии, а  также Hcimetigkeit вместо Geheimnis (тайна). Не всегда точно разделяются: скрытно (за чьей-то спиной) делать что-то, подвигать; тайком уйти от кого-то; тайные связи, тайные соглашения; смотреть со скрытым злорадством; тайно вздыхать, плакать тайком; делать тайком, словно надо было что-то скрывать. Тайная любовь, любовная связь. Тайный грех. Потаенные места (в которые прячут имущество). Отхожее место (уборная). 
— Также: судно. Опускать в гроб, в безвестность. Тайком от Лаомедонта вывести кобылиц. 
— Также: скрытно, потаенно, с коварством и злобой против лютых господ, открыто, непринужденно, сочувственно и услужливо по отношению к страдающему другу. Ты еще узнаешь мои тайные святыни. Тайное искусство (колдовство). Там, где вынуждены прислушиваться к общественному мнению, начинаются тайные махинации. Свобода — это тихий пароль тайных заговорщиков, громкий отзыв общественных ниспровергателей. Тайное священнодействие. Мои корни, в том числе и тайные, я скрыл глубоко в почве. Мои тайные козни (ср. коварство). Если он не получал это явно и по совести, то мог брать тайком и вопреки совести. Давайте тайком и секретно соберем ахроматический телескоп. Отныне я не намерен больше допускать что-то тайное между нами. Некто открыл, обнаружил, разгадал потаенное. Строить тайны за моей спиной. В наше время стараются сохранить таинственность. Таинственно шушукаться за спиной. Таинственность отлучения можно сокрушить только силой разума. Скажи; где ты ее скрываешь, в каком месте умалчиваемой тайны. Ее пчелы, которые слепили ей таинственности замок (воск для печати). Проникнуть в дивные тайны (чародейство). Ср. Geheimnis. Сопоставимое, см. I В), а также противоположное: Unheimlich; сумерки, вызывающие чувство неприятного страха. Тот показался ему жутким, призрачным. Ночь жутких, пугающих часов. На душе у меня давно уже было неприятно, даже жутко. Мне сделалось жутко. Жуткое и недвижное, как каменная статуя. Жуткий туман, называемый сухим. Эти бледные юнцы были жутки, и бог знает, что они натворят. Жутким называют все то, что должно было оставаться тайным, скрытым и вышло наружу. Schelting
— и далее: скрывать, окружать божественное некоторой таинственностью. Неупотребительно противоположное”.Из этой длинной выдержки для нас интереснее всего то, что слово (heimlich) среди многочисленных оттенков своего значения демонстрирует одно, в котором совпадает со своей противоположностью (unheimlich). Heimlich тогда становится unheimlich; сравните пример Гуцкова: “Мы называем это приятным, вы называете это жутким”. Мы вообще вспоминаем о том, что слово “heimlich” не однозначно, а относится к двум кругам представлений, которые, не будучи противоположными, все же весьма далеки друг от друга: представлению о привычном, приятном  в представлению о скрытом, остающемся потаенным. Жуткое (unheimlich) как бы употребительно в качестве противоположности только к первому значению, а не ко второму. Мы ничего не узнаем у Зандерса о том, нельзя ли все-таки предположить генетическую связь между этими двумя значениями. Зато обращаем внимание на замечание Шеллинга, высказавшего нечто совершенно новое о содержании понятия “жуткое”, разумеется, не подделываясь под наши ожидания. Жуткое — это все, что должно было оставаться тайным, сокровенным и выдало себя.
Часть упомянутого сомнения объясняется сведениями из “Deutsches Worterbuch”, Leipzig, 1877 (IV/2. S. 874 и далее) Якоба и Вильгельма Гриммов:
“Heimlich; adj. und adv. vernaculus, occultus; средневерхненемецкий: heimelich, heimlich. 
S. 874: В несколько ином смысле: это мне приятно, пригодно, не пугает меня… 
b) heimlieh — также место, свободное от призрачного… 
S. 875: Б) привычное, дружественное, вызывающее доверие. 
Из родного, домашнего далее развивается понятие скрытое от чужого взгляда, сокровенное, тайное, последнее развивается и в другом отношении… 
S. 876: “слева от моря располагался луг, скрытый лесом” (Schiller, Tell I, 4). 
…Вольно и для современного словоупотребления непривычно… heimlich присоединяется к глаголу “скрывать”: он тайком (heimlich) скрыл меня в своей палатке. …Потаенные (heimliche) места человеческого тела, половые органы… то, что людей не убивает, а тянет к родным (heimlichen) местам. 
В) Важные и остающиеся тайными Советы, отдающие приказы в государственных делах, требующих тайных советов; прилагательное заменяется — по современным нормам словоупотребления — “geheim” (тайный): …(Фараон) называет его (Иосифа) тайным советом. 
S. 878: heimlich (скрытое) от познания, мистическое, аллегорическое: скрытое значение, mysticus, divinus, occultus, figuratus. 
S. 878: кроме того, “heimlich”, непознанное, неосознанное; также сокрытое, непроницаемое для исследования”: …”ты, видимо, заметил? они мне не доверяют, они скрытно боятся Фридляндца”. (“Лагерь Валленштейна”). 
Значение скрытного, опасного, подчеркнутое в предыдущем пункте, развивается еще дальше, так что heimlich приобретает смысл, который в ином случае принадлежит unheimlich (образованное от heimlich. S. 874): для меня это слишком поздно, как для человека, который бродит в ночи и верит в привидения, за каждым углом ему чудится что-то скрытое и ужасное”.Итак, “heimlich” — это слово, развертывающее свое значение в амбивалентных направлениях, вплоть до совпадения со своей  противоположностью  “unheimlich”. В некоторых случаях “unheimlich” разновидность “heimlich”. Сопоставим этот еще не вполне объясненный вывод с определением “жуткого” Шеллингом. Исследование отдельных случаев жуткого сделает для нас понятным эти предположения.
II.Если теперь мы перейдем к предварительному разбору людей и предметов, впечатлений, процессов и ситуаций, способных с особой силой и отчетливостью пробудить в нас чувство жуткого, то, пожалуй, настоятельной необходимостью является выбор удачного первого примера. Э. Йенч выделяет как превосходный случай “сомнение в одушевленности кажущегося живым существа, и наоборот: не одушевлена ли случайно безжизненная вещь” и при этом ссылается на впечатление от восковых фигур, искусно изготовленных кукол и автоматов. Он добавляет впечатление жуткого от эпилептического припадка и проявлений безумия, потому что с их помощью в зрителе пробуждаются догадки об автоматических — механических — процессах, видимо, скрытых за привычным образом одушевленного. Не будучи пока полностью убежденными этим выводом автора, мы добавим к нему наше собственное исследование, ибо в дальнейшем оно напомнит нам о писателе, которому удавалось создание жуткого впечатления лучше, чем кому-либо другому. 
“Один из самых надежных приемов без труда вызвать впечатление жуткого с помощью повествований, — пишет Йенч, — при этом основывается на том, чтобы оставить читателя в неведении: является ли некоторая фигура человеком или, допустим, автоматом, и именно так, чтобы эта неуверенность не оказалась непосредственно в фокусе его внимания и не побуждала его тем самым немедленно исследовать и выяснять суть дела, так как из-за этого, как утверждают, легко исчезает особое эмоциональное воздействие. Э. Т. А. Гофман с успехом неоднократно демонстрировал в своих фантастических повестях данный психологический прием”.
Это конечно же верное замечание намекает прежде всего на рассказ “Песочный человек” в “Ночных повестях” (третий том гризебаховского издания Полного собрания сочинений Гофмана), из которого возник удачный образ куклы Олимпии в первом акте оперы Оффенбаха “Сказки Гофмана”. Я вынужден, однако, сказать — и надеюсь, большинство читателей этой истории со мной согласятся, — что мотив кажущейся одушевленной куклы Олимпии отнюдь не единственный, который ответствен за бесподобное впечатление жути от рассказа, более того, даже не тот, которому в первую очередь следовало бы приписать такое воздействие. Этому воздействию также не подходит то, что самим поэтом эпизод с Олимпией воспринимается с легким сатирическим уклоном и используется им как насмешка над любовной переоценкой со стороны молодого человека. Напротив, в центре рассказа находится другой момент, по которому он и получил название и который обыгрывается снова и снова в решающих моментах: мотив Песочного человека, ослепляющего детей.
Студент Натанаэль, с детских воспоминаний которого начинается фантастическая повесть, не в состоянии — несмотря на свое нынешнее благополучие — отрешиться от воспоминаний, связанных у него с загадочно ужасной смертью любимого отца. Иногда вечерами мать имела обыкновение отправлять детей рано в постель с предостережением: “Придет Песочный человек”, и в самом деле, потом ребенок каждый раз слышал тяжелые шаги какого-то посетителя, который занимал отца на этот вечер. Мать на вопрос о Песочнике, правда, потом отрицала, что таковой существует, это всего липа. простое слово, а няня сумела дать весомую справку:“Это такой злой человек, который приходит за детьми, когда они упрямятся и не хотят идти спать, швыряет им в глаза пригоршню песку, так что они заливаются кровью и лезут на лоб, а потом кладет ребят в мешок и относит на луну на прокорм своим детушкам, что сидят там в гнезде, а клювы у них кривые, как У сов, и ими они выклевывают глаза непослушным деткам”.
Хотя маленький Натанаэль был достаточно взрослым и смышленым, чтобы пренебречь столь ужасающими подробностями в фигуре Песочного человека, все же в нем угнездился страх перед самим Песочником. Он решил выведать, как выглядит Песочный человек, и однажды вечером, когда его опять ожидали, спрятался в кабинете отца. Тут в посетителе он признал адвоката Коппелиуса, отвратительную личность, обычно пугавшую детей, когда он при случае появлялся за обедом как гость, и теперь отождествил этого Коппелиуса со вселяющим страх Песочником. В дальнейшем развитии этой сцены поэт уже в сомнении: имеем ли мы дело с первым бредом объятого страхом мальчика или с повествованием, которое следует понимать как реальное в изобразительном мире рассказа. Отец и гость хлопочут над очагом с раскаленными углями. Маленький сыщик слышит крик Коппелиуса: “Глаза сюда! Глаза!”, выдает себя своим возгласом, его хватает Коппелиус, вознамерившийся бросить ему в глаза горсть пылающих угольков, чтобы затем швырнуть его в очаг. Отец умоляет сохранить ребенку глаза. Приключение заканчивается глубоким обмороком и длительной болезнью. Человек, склонный к рационалистическому толкованию Песочного человека, признает в этой фантазии ребенка сохранившееся воздействие рассказа нянюшки. Место песчинок заняли раскаленные угли, которые должны быть брошены ребенку в глаза в обоих случаях, чтобы глаза вылезли из орбит. При следующем визите Песочного человека, годом позже, отец был убит взрывом в кабинете; адвокат Коппелиус [1] бесследно исчез из города.
[1] О происхождении имени: “Coppella” = тигель (при химических операциях с которыми погиб отец); coppo = глазница (по замечанию мадам д-р Ранк).Теперь этот ужасающий образ своего детства студент Натанаэль, как он считает, признал в бродячем итальянском оптике Джузеппе Коппола, предложившем ему в университетском городе купить барометр, а после его отказа добавил: “Э, ни барометр, ни барометр! — есть и короши глаз, короши глаз!”
Ужас студента спал, так как предлагаемые глаза оказались безобидными очками; он купил у Коппола карманную подзорную трубку и с ее помощью заглянул в расположенную напротив квартиру профессора Спаланцани, где узрел его прекрасную, но загадочно молчаливую и недвижную дочь Олимпию. Скоро он влюбился в нее так горячо, что из-за нее забыл о своей умной и рассудительной невесте. Но Олимпия — автомат, к которому Спаланцани приделал заводной механизм, а Коппола — Песочный человек — вставил глаза. Студент пришел в эту квартиру, когда оба мастера ссорились из-за своего творения; оптик уносил деревянную, безглазую куклу, а механик Спаланцани бросил в грудь Натанаэля лежащие на полу окровавленные глаза Олимпии и сказал, что Коппола похитил их у Натанаэля. Последнего настиг новый припадок безумия, в бреде которого соединились воспоминания о смерти отца со свежим впечатлением: “Живей-живей-живей! Огненный круг — огненный круг! Кружись, огненный круг, веселей-веселей! Деревянная куколка, живей, — прекрасная куколка, кружись!”
Затем он бросился на профессора, мнимого отца Олимпии, и начал ею душить.
Оправившись от долгой, тяжелой болезни, Натанаэль, казалось, наконец-то выздоровел. Он думает жениться на своей вновь обретенной невесте. Однажды они вдвоем гуляли по городу, высокая башня ратуши которого бросала на рынок исполинскую тень. Девушка предложила жениху подняться на башню, тогда как сопровождающий парочку брат невесты остался внизу. Наверху внимание Клары привлекло какое-то странное видение, приближающееся по улице. Натанаэль посмотрел на этот предмет в подзорную трубку Коппола, которую он нашел в своем кармане, и вновь его охватило безумие. Со словами: “Деревянная куколка, кружись!”   он вознамерился сбросить девушку с высоты. Привлеченный криком браг спас ее и поспешил с ней вниз. Безумный метался наверху и выкрикивал: “Огненный круг, кружись!”, происхождение чего мы, безусловно, уже поняли. Среди людей, собравшихся внизу, возвышался неожиданно появившийся вновь адвокат Коппелиус. Мы вправе предположить, что именно зрелище его приближения привело к вспышке безумия у Натаиаэля. Кое-кто собрался подняться наверх, чтобы связать безумца, но Коппелиус* рассмеялся: “Повремените малость, он скоро спустится сам”. Внезапно Натанаэль остановился, узнал Коппелиуса и с пронзительным воплем: “А! Короши глаз – короши глаз!” — бросился через перила. Как только Натанаэль размозжил себе голову о мостовую. Песочный человек исчез в толпе.
Видимо, этот короткий пересказ не позволит сохраниться хотя бы малейшему сомнению в том, что чувство жуткого прямо связано с образом Песочного человека, то есть с представлением о похищении глаз. и что интеллектуальная неуверенность в смысле Йенча не имеет ничего общего с этим впечатлением. Сомнение в одушевленности, которое мы были обязаны допустить в отношении куклы Олимпии, вообще не принимается во внимание в этом впечатляющем примере жуткого. Правда, поначалу писатель вызывает в нас разновидность неуверенности, не позволяя нам — конечно же, не без умысла – – до поры до времени догадаться, вводи] ли он нас в реальный мир или в угодный ему фантастический мир. Более того, он, как известно, имеет право создавать тот или другой миры, и если, например, он избрал мир, в котором действуют духи, демоны и привидения, как сцену для своего описания подобно Шекспиру в “Гамлете”, в “Макбете” и в другом смысле в “Буре” и во “Сне в летнюю ночь”, мы в этом должны ему потворствовать и рассматривать этот предлагаемый им мир как реальность. Но по ходу повести Гофмана это сомнение исчезает, мы замечаем, что художник хочет дозволить нам самим посмотреть через очки или подзорную трубу коварного оптика, более того, что он, быгь может, самолично смотрел через такой инструмент. Окончание рассказа делает бесспорным, что оптик Коппола в самом деле адвокат Коппелиус, а следовательно, и Песочный человек.
Об “интеллектуальной неуверенности” здесь уже не может быть и речи: теперь мы уверены, что нам нужно рассматривать не фантастическое видение безумца, за которым мы при рационалистическом рассуждении обязаны признать объективное положение дел, а впечатление жуткого, которое из-за этого объяснения ни в малейшей степени не уменьшилось. Стало быть, интеллектуальная неуверенность не предлагает нам ничего для понимания этого жуткого впечатления.
Напротив, психоаналитический опыт напоминает нам о том. что детей ужасает страх повредить глаза или лишиться их. У многих взрослых сохранилась эта боязнь, и они не опасаются утраты никакого другого органа так сильно, как органов зрения. Ведь по привычке можно сказать: нечто хранят как зеницу ока. Изучение сновидений, фантазий и мифов сообщило нам позднее, что боязнь за глаза, страх перед слепотой достаточно часто является заменой страха кастрации. И самоослепление мифического преступника Эдипа является только уменьшением наказания в виде кастрации, которое и было бы ему уготовано по принципу талиона. Правомерно попытаться в духе рационалистического способа мышления отвергнуть сведение боязни ослепления к страху кастрации; считают понятным, что столь ценный орган, как зрение, охраняется соответствующим значительным страхом; более того, могу далее утверждать, что за страхом кастрации не скрывается никакая более глубокая тайна и никакой иной смысл. Но этим все же не воздают должного замещающей связи между зрением и мужским членом, обнаруженной в сновидении, в фантазии и в мифе, и не способны оспорить впечатление, что особо сильное и смутное чувство возникает как раз из-за угрозы лишиться полового члена и что это чувство лишь заменяет представление об утрате другого органа. Всякое последующее сомнение исчезает тогда, когда из анализа невротика узнают детали “комплекса кастрации” и замечают его огромную роль в душевной жизни последнего.
Я также не посоветовал бы ни одному противнику психоаналитического толкования ссылаться в пользу утверждения, будто страх перед ослеплением независим от комплекса кастрации, именно на гофмановскую повесть о “Песочном человеке”. Ибо почему здесь боязнь слепоты оказалась в теснейшей связи со смертью отца? Почему Песочник каждый раз появляется как разрушитель любви? Он ссорит несчастного студента с его невестой и с ее братом, его лучшим другом, он уничтожает второй объект его любви, прекрасную куклу Олимпию, и принуждает его самого к самоубийству накануне его счастливого соединения со вновь обретенной Кларой. Данные, а также многие другие черты повести кажутся произвольными и маловажными, если отвергают связь страха за зрение с кастрацией, и становятся разумными, как только Песочного человека заменяют страшным отцом, от которого ожидают кастрацию [2].
[2] На деле переработка материала фантазией поэта не так буйно развернулась, чтобы не удалось воссоздать его первоначальный порядок. В детской история отец и Коппелиус представляют образ отца, разделенный в результате амбивалентности на две крайности: один угрожает ослеплением (кастрацией), другой, добрый отец, умоляет сохранить ребенку глаза. Сильнее всего затронутая вытеснением часть комплекса, желание смерти злого отца, изображается смертью хорошего отца, в которой обвиняется Коппелиус. Этой паре отцов в более поздней истории жизни студента соответствует профессор Спаяанцани и оптик Коппола, профессор сам по себе признается фигурой из отцовского ряда, а Коппола — идентичен с адвокатом Коппелиусом. Как и в то время они работали вместе над таинственным очагом, так и теперь они сообща изготовили куклу Олимпию, а профессора называют еще и ее отцом. Из-за этой двукратной общности они расшифровываются как разветвление образа отца, то есть как механик, так и оптик являются отцами и Олимпии, и Натанаэля. В сцене ужаса из детских времен Коппелиус, после отказа от ослепления малыша, выкручивал ему в виде опыта руки и ноги, то есть действовал с ним как механик с куклой. Эта странная черта, целиком выходящая за рамки представления о Песочнике, вводит в игру новый эквивалент кастрации; она указывает, однако, на внутреннюю идентичность Коппелиуса со своим более поздним антагонистом, механиком Спаланцани, и подготовляет нас к толкованию Олимпии. Эта автоматическая кукла не может быть ничем другим, кроме как материализацией феминистской установки Натанаэля к своему отцу в раннем детстве. Ее отцы — Спаланцани и Коппола — являются Только новым изданием, перевоплощением отцовской пары Натанаэля; в ином случае непонятное сообщение Спаланцани, что оптик похищает глаза Натанаэля (см. выше), чтобы их вставить кукле, обретает, таким образом, смысл как доказательство идентичности Олимпии и Натанаэля. Олимпия — это, так сказать, отделившийся от Натанаэля комплекс, противостоящий ему в виде личности. Господство этого комплекса выражается в безрассудно навязчивой любви к Олимпии. У нас есть право назвать эту любовь нарциссической, и мы понимаем, что подпавший под ее чары отчуждается от реального объекта любви. Но насколько психологически верно, что зафиксированный из-за комплекса кастрации на отце юноша оказывается неспособным любить женщину, демонстрируют многочисленные анализы болезней, хотя их содержание и менее фантастично, но едва ли менее прискорбно, чем история студента Натанаэля.Э. Т. А. Гофман был дитя несчастливого брака. Когда ему было три года, отец разошелся со своей маленькой семьей и никогда больше не жил с ними вместе. Согласно документам, приведенным Е. Гризебахом в биографическом введении к сочинениям Гофмана, отношение к отцу было постоянно одним из самых больных мест в эмоциональной жизни поэта.Мы рискнули бы, следовательно, свести чувство жуткого от Песочника к страху детского комплекса кастрации. Но как только всплывает мысль принять во внимание для возникновения чувства жуткого такой инфантильный фактор, это подталкивает нас к попытке этот же вывод учесть и для других примеров жуткого. В “Песочном человеке” содержится мотив кажущейся живой куклы, который выделил Йенч. Согласно этому автору, особенно благоприятным условием рождения чувства жуткого является пробуждение интеллектуальной неуверенности: является ли что-то живым или лишенным жизни и когда безжизненное проявляет далеко идущее сходство с живым. Конечно, как раз в случае с куклой мы недалеко удалились от инфантильного. Мы вспоминаем, что ребенок в ранней стадии игры вообще резко не различает одушевленное и неодушевленное и с особой охотой обращается со своей куклой как с живым существом. Более того, от одной пациентки удалось услышать рассказ, что в возрасте восьми лет у нее еще оставалось убеждение, что если бы она глядела на свою куклу определенным образом, возможно более убедительно, то та должна была бы ожить. Стало быть, и здесь можно легко продемонстрировать инфантильный фактор, но примечательно, что в случае с Песочником речь идет о пробуждении старого детского страха, а в случае с живой куклой о страхе нет и речи, ребенок не испытывал страха перед оживлением своей куклы, быть может, даже желал этого. Итак, здесь источником чувства жуткого является не детский страх, а детское желание или даже только детская вера. Это вроде бы противоречие. Но, может быть, это только разнообразие, которое позднее может оказаться полезным для нашего понимания.
Э. Т. А. Гофман — недосягаемый мастер изображения жуткого в литературе. Его роман “Эликсир дьявола” показывает целый букет мотивов, которые могли бы укрепить впечатление жуткого от приведенной в нем истории. Содержание романа слишком богато и запутанно, чтобы можно было рискнуть на резюме из него. В конце книги, когда прибавляются обстоятельства действия романа, до сих пор скрывавшиеся от читателя, результатом является не просвещение читателя, а его полное замешательство. Художник нагромоздил слишком много однородного; видимо, от этого страдает не впечатление целостности, а только его уразумение. Мы ограничиваемся здесь упоминанием наиболее примечательных из мотивов, производящих впечатление жуткого, чтобы исследовать, позволительно ли и их выводить из инфантильных источников? Таковым является проблема двойников во всех оттенках и вариантах, то есть появление людей, которые из-за своей одинаковой наружности должны считаться идентичными, усиление данной ситуации благодаря скачку душевных процессов от одной из персон к другой — что мы назвали бы телепатией, — так что один персонаж овладевает знаниями, чувствами и переживаниями другого, отождествляется с другим лицом, герои произведения плутают в своем Я или перемещают чужое Я на место собственного, то есть происходит удвоение Я, разделение Я, подмена Я — и, наконец, постоянное возвращение одного и того же, повторение тех же самых черт лица, характеров, судеб, преступных деяний, даже имен на протяжении нескольких сменяющих друг друга поколений.
Мотив двойника нашел обстоятельную оценку в одноименной работе О. Ранка’ (Rank 1914. О. Der Doppelganger. // Imago). Там исследуются отношения двойника к зеркальному и теневому изображению, к ангелу-хранителю, к учению о душе и к страху смерти, но это бросает яркий свет и на поразительную историю развития мотива. Так как первоначально двойник был страховкой от гибели Я, “решительным опровержением власти смерти” (О. Ранк) и, вероятно, “бессмертная душа” была первым двойником тела. Создание такого удвоения для защиты от уничтожения имеет свое подобие в описании на языке сновидения, предпочитающего изображать кастрацию путем удвоения или умножения символов гениталий; в культуре древних египтян оно стало толчком для искусства придавать образу умершего форму постоянной темы. Но эти представления возникли на почве неограниченного себялюбия, первичного нарциссизма, господствующего над душевной жизнью как детей, так и первобытных людей, а вместе с преодолением этой фазы изменяются признаки двойника, из гарантии загробной жизни он становится жутким предвестником смерти.
Представлению о двойнике не нужно исчезать вместе с этим первобытным нарциссизмом, поскольку оно в состоянии почерпнуть новое содержание из более поздних ступеней развития Я. В Я медленно выделяется особая инстанция, способная противопоставить себя прочему Я, служащая самонаблюдени


Одним из главных признаков Счастья и Гармонии является полное отсутствие потребности кому-то что-то доказывать. Нельсон Мандела
 
sovushkaДата: Вторник, 08-11-2016, 15:05 | Сообщение # 4
Админ
Группа: Админ
Сообщений: 14409
Статус: Offline
Другие использованные у Гофмана расстройства Я можно легко оценить по образцу мотива двойника. В случае с ними речь идет об откате к отдельным фазам в истории развития чувства Я, о регрессии во времена, когда Я еще не было жестко отграничено от внешнего мира и от другого человека. Полагаю, что эти побудительные силы повинны во впечатлении жуткого, хотя и нелегко по отдельности выделить их долю в этом впечатлении.
Фактор повторения одного и того же, видимо, найдет признание как источник чувства жуткого не у каждого. По моим наблюдениям, при определенных условиях и в сочетании с определенными обстоятельствами несомненно появляется такое чувство, напоминающее к тому же о беспомощности некоторых состояний мечтательности. Когда я однажды в жаркий солнечный полдень бродил по незнакомым мне, безлюдным улицам маленького итальянского городка, я оказался в месте, в характере которого не мог долго сомневаться. В окнах маленьких домов можно было увидеть только накрашенных женщин, и я поспешил покинуть узкую улицу через ближайший закоулок. Но после того как какое-то время, не зная дороги, проскитался, я неожиданно обнаружил себя снова на той же улице, где уже начал привлекать внимание, а мое поспешное бегство привело только к тому, что по новой окольной дороге в третий раз оказался там же. Тогда-то меня охватило чувство, которое я могу назвать только чувством жути, и я был рад, когда, отказавшись от дальнейших пешеходных изысканий, нашел дорогу на недавно покинутую мной площадь. Другие ситуации, сходные с только что описанной ситуацией случайного возвращения и основательно отличающиеся от нее в других отношениях, сопровождались тем же чувством беспомощности и жути. Например, когда блуждают в дремучем лесу, скажем, окутанном туманом, и все же, несмотря на все старания найти заметную или знакомую дорогу, возвращаются повторно к одному и тому же, отмеченному определенными признаками месту. Или когда плутают в незнакомой темной комнате в поисках двери или выключателя и при этом неоднократно сталкиваются с теми же самыми предметами мебели, ситуация, которую Марк Твен, правда, с помощью гротескного преувеличения преобразовал в неотразимо комическую.
В другой серии наблюдений мы также без труда узнаем, что именно фактор неумышленного повторения делает жутким то, что в ином случае является безобидным, и навязывает нам идею рокового, неизбежного там, где иначе мы сказали бы только о “случае”. Так, наверняка, когда, например, за свою, сданную в гардероб одежду получают номерок с определенным числом — скажем, 62 — и когда обнаруживают, что полученная каюта носит тот же номер, то это — незначительное событие. Но такое впечатление меняется, когда два индифферентных самих по себе события близко сходятся друг с другом, так что кто-то в один день неоднократно сталкивается с числом 62, и когда при таких обстоятельствах этот кто-то случайно вынужден наблюдать, что все, носящее номер — адреса, гостиничные комнаты, вагоны железной дороги и т. д. — снова и снова повторяет тот же номер, по крайней мере в качестве составной части. Это считается “жутким”, а тот, кто уязвим и чувствителен к искусам суеверий, обнаружит склонность приписать это назойливое возвращение одного и того же числа тайному смыслу, скажем, увидит здесь указание на предопределенную ему продолжительность жизни. Или если, например, кто-нибудь только что занимался изучением трудов великого физиолога Э. Геринга, а несколько дней спустя получил одно за другим письма от двух людей с той же фамилией из различных краев, тогда как доселе никогда не вступал в отношения с людьми с таким именем. Недавно один умный естествоиспытатель попытался подчинить события такого рода определенным законам, благодаря чему должно было бы быть упразднено впечатление жуткого. Не рискну определить, удалось ли это ему (см.: Kammerer P. Das Gesetz der Serie. Wien, 1919).
Каким образом ужас от возвращения одного и того же можно вывести из инфантильной душевной жизни, я могу здесь только наметить и для этого обязан отослать к созданному в другой связи уже готовому обстоятельному описанию. То есть в психическом бессознательном следует, конечно же, признать власть  “навязчивого повторения”, исходящего от побуждений и, видимо, зависящего от внутренней природы самого влечения, достаточно сильного для возвышения над принципом удовольствия, наделяющего определенные стороны душевной жизни чертами злобности, еще очень отчетливо проявляющегося в стремлениях маленького ребенка и частично изученного в ходе психоанализа невротика. В результате всех предшествующих исследований мы подготовлены к тому, что как жуткое будет восприниматься то, что сумеет напомнить об этом внутренне навязанном повторении.
Однако теперь, по моему мнению, самое время оставить эти все же трудно оцениваемые ситуации и отыскать бесспорные случаи жуткого, от анализа которых мы вправе ожидать окончательного решения о ценности нашего предположения.
В “Поликратовом перстне” (“Bemerkungen   uber   einen   Fall Zwangsneurose” (Jes. Werke. Bd. VII)) гость приходит в ужас, потому что замечает, что любое желание друга незамедлительно исполняется, что все его тревоги безотлагательно снимаются судьбой. Этот друг стал для него “жутким”. Сам он сообщает, что слишком счастливые должны опасаться зависти богов, это сообщение кажется нам пока неясным, его смысл мифологически замаскирован. Изберем поэтому другой пример из более простых ситуаций. В истории болезни одного больного с неврозом навязчивости 2 я записал, что однажды этот больной побывал в водолечебнице, которая принесла ему значительное облегчение. Но он был достаточно умен, чтобы приписать этот результат не целительной силе вод, а положению своей комнаты, непосредственно соседствующей с комнаткой одной любезной санитарки. Позднее, вторично Приехав в заведение, он снова потребовал ту же комнату, но вынужден был услышать, что она уже занята одним старым господином; свое недовольство он выразил в следующих словах: “За это его еще разобьет паралич”. Двумя неделями позже со старым господином на самом деле случился апоплексический удар. Для моего пациента это было “жутким” событием. Впечатление жути было бы еще сильнее, если бы между высказыванием и несчастьем был более короткий промежуток или если бы пациент мог знать о неоднократных, очень похожих случаях. Правда, у него были наготове такие подтверждения, но не он один, а все больные неврозом навязчивости, которых я изучал, могли рассказать о себе аналогичное. Они совсем не удивлялись, постоянно встречая лицо, о котором они только что — быть может, после долгого перерыва — подумали; они привыкли постоянно утром получать письмо от кого-то из друзей, если накануне вечером заявляли: “О нем уже давно ничего не слышно”, а уж случаи несчастья или смерти происходили редко, не будучи даже чуть-чуть предваренными их мыслями. Они имели обыкновение это обстоятельство выражать утверждением, что они имели “предчувствия”, “почти всегда” сбывающиеся.
Одна из самых страшных и распространенных форм суеверия — страх перед “дурным глазом”, подробно рассмотренный гамбургским окулистом С. Селигманом (Seligman S. Der bose Blick und Verwandtes. 2Bd. Berlin, 1910—1911). Источники, из которых черпается этот страх, вроде бы никогда не были познаны. Тот, кто владеет чем-то ценным — пусть даже обветшалым, — опасается зависти других людей, так как проецирует на них ту зависть, которую он сам чувствовал бы в ином случае. Такие побуждения, даже если кто-то решился их открыто проявить перед другими людьми, объясняются с помощью мнения, считающего другого способным достигнуть особой силы зависти, а затем изменить направление ее действия. Следовательно, опасаются понести ущерб из-за тайного намерения и в соответствии с определенными признаками предполагают, что такое намерение обладает и силой.
Вышеупомянутый пример жуткого зависит от принципа, который я, по инициативе одного пациента, назвал “всевластие мыслей”. Теперь мы уже не можем ошибиться, на какой почве находимся. Анализ случаев жуткого вернул нас к старому анимистическому миропониманию, которое отличает заполнение мира человекоподобными духами, нарциссическая переоценка собственных душевных процессов, всевластие мыслей и основанная на этом техника магии, придание тщательно иерархизированных магических сил посторонним людям и вещам (мана), как я всем образам, с помощью которых неограниченный нарциссизм того периода развития защищается от очевидных возражений реальности. Видимо, все мы в своем индивидуальном развитии пережили фазу, соответствующую этому анимизму первобытных народов, никто из нас не миновал ее, не сохранив способных к проявлению остатков и следов, а все, что нам сегодня кажется “жутким”, затрагивает эти остатки анимистической душевной деятельности или побуждает их к проявлению [5]
[5] Ср. с этим главу III “Анимизм, магия и всевластие мыслей” в моей книге “Тотем и табу”. Там же замечание: “Видимо, мы характером “жуткого” наделяем такие впечатления, которые будут утверждать всевластие мыслей и анимистический способ мышления вообще, тогда как в мыслях уже отказались от него”.Теперь уместны два замечания, в которых я хотел бы изложить основное содержание этого небольшого исследования. Во-первых, если психоаналитическая теория права, что всякий всплеск эмоционального побуждения, безразлично какого рода, путем вытеснения превращается в страх, то среди случаев пугающего нужно выделить группу, в которой можно показать, что это пугающее является, видимо, возвратившимся вытесненным. Как раз этот вид пугающего и был бы жутким, и при этом безразлично, было ли это пугающим с самого начала или оно вызвано другим аффектом. Во-вторых, если это действительно является скрытой природой жуткого, то мы понимаем, что словоупотребление превратило слово “скрытое” в свою противоположность “жуткое”, ибо это жуткое в самом деле не является чем-то новым или посторонним, а чем-то издревле привычным для душевной жизни, что было отчуждено от нее только в результате процесса вытеснения. Ссылка на вытеснение разъясняет нам теперь и определение Шеллинга: жуткое — это нечто, что должно было бы оставаться в скрытом виде, но проявилось.
Нам еще остается для объяснения некоторых других случаев жуткого опробовать уже обретенное понимание.
Самым жутким кажется многим людям то, что связано со смертью, покойниками, с возвращением мертвых, с духами и с привидениями. Более того, мы узнали, что некоторые современные языки наше выражение “жуткий дом” могут передать не иначе как с помощью описания “дом, в котором нечисто”. Собственно, мы могли бы начать наше исследование с этого, быть может, самого яркого примера жути, но мы этого не сделали, потому что в этом случае жуткое слишком перемешано с ужасным, а частично покрывается им. Но едва ли в какой другой области наше мышление и чувствование так мало изменились с первобытных времен, былое так хорошо оставалось в сохранности под тонким покрывалом, как наше отношение к смерти. Два главных факта сообщают добротные сведения об этом застое: сила наших первобытных эмоциональных реакций и ненадежность нашего научного познания. Современная биология все еще не смогла решить: является ли смерть неизбежной участью всех живых существ или только постоянным, но, быть может, устранимым событием. Хотя тезис “Все люди должны умереть” и выдвигается в учебнике логики как образец всеобщего утверждения, но ни одному человеку он не очевиден, а в нашем бессознательном сегодня так же мало места для представления о собственной смертности, как и прежде. Религии все еще оспаривают факт безусловной предопределенности индивидуальной смерти и продлевают существование человека за пределы жизни; государственные власти думают, что не смогут строго поддерживать нравственный порядок среди живых, если откажутся от исправления земной жизни с помощью лучшей потусторонней жизни; на колоннах для объявлений наших больших городов сообщается о лекциях, готовых дать совет, как можно вступить в связь с душами умерших, и бесспорно, что многие из самых проницательных умов и острых мыслителей, особенно к концу собственной жизни, высказывали мнение, что не исключена вероятность такого общения. Поскольку в этом пункте почти все мы думаем еще как дикари, то не следует удивляться, что первобытный страх перед мертвецом у нас так же силен и готов себя проявить, как только что-нибудь даст ему повод. Правдоподобно, что он тоже сохраняет старый смысл: покойник стал врагом живого и замышляет взять его с собой в качестве спутника в своем новом существовании. Скорее при такой незыблемости установки к смерти можно было бы спросить: где сохраняется условие вытеснения, которое требует, чтобы примитивное смогло вернуться как нечто жуткое. Но все же эта незыблемость тоже преодолима; так называемые образованные люди формально уже не верят в появление умерших в виде душ и связывают их появление с отдаленными и редко осуществимыми обстоятельствами, а первоначально в высшей степени двусмысленная, амбивалентная эмоциональная установка к покойникам для высших слоев душевной жизни смягчилась до однозначного пиетета (ср. “Табу и амбивалентность” в “Тотем и табу”).
Теперь необходимо только несколько дополнений, ибо вместе с анимизмом, магией и колдовством, всевластием мыслей, отношением к смерти, неумышленным повторением и комплексом кастрации мы изрядно исчерпали объем факторов, превращающих пугающее в жуткое.
Мы называем жуткими и живых людей, а именно в том случае, когда считаем их способными к злым намерениям. Но этого недостаточно, мы обязаны еще учесть, что эти намерения навредить нам будут осуществляться с помощью особых сил. “Gettatore” (человек с дурным глазом) — хороший пример, это жуткий образ романского суеверия, которого Албрехт Шеффер в книге “Josef Montfort” с художественной интуицией и с глубоким психоаналитическим пониманием преобразовал в симпатичную фигуру. Но вместе с этими скрытыми силами мы снова оказались на почве анимизма. Именно предчувствие таких тайных сил делает Мефистофеля столь жутким для Гретхен: “Она смекнула, что я почти наверняка гений, а может быть, даже дьявол”.
Жуть от падучей болезни, сумасшествия — того же происхождения. Здесь дилетант видит перед собой проявление не предполагаемых им в ближнем сил, чье присутствие он может еще смутно ощущать в отдаленных уголках собственной личности. Средневековье последовательно и психологически почти корректно приписывало все болезни влиянию демонов. Более того, я бы не удивился, услышав, что психоанализ, который занимается обнаружением этих тайных сил, сам стал по этой причине для многих людей жутким. В одном случае, когда мне удалось — хотя и не очень быстро — излечение одной, многие годы болевшей девушки, я услышал это от ее матери.
Оторванные члены, отрубленная голова, отделенная от плеча рука, как в сказках Хауфа, ноги, танцующие сами по себе, как в упомянутой книге А. Шеффера, содержат в себе что-то чрезвычайно жуткое, особенно если им, как в последнем примере, еще придается самостоятельная деятельность. Мы уже знаем, что эта жуть происходит из сближения с комплексом кастрации. Некоторые люди отдали бы пальму первенства в жутком представлению о погребении его, мнимоумершего. Только психоанализ научил нас, что эта ужасающая фантазия — всего лишь преобразование другой, поначалу вовсе не пугающей, а вызванной определенным жгучим желанием, мечтой о жизни в материнской утробе.
Прибавим кое-что общеизвестное, что, строго говоря, уже содержалось в наших предыдущих утверждениях об анимизме и о преодоленных способах работы психического аппарата, но все же достойное особого упоминания: дело в том, что часто и легко впечатление жуткого возникает, когда стирается грань между фантазией и действительностью, когда перед нами предстает нечто реальное, что до сих пор мы считали фантастическим, когда символ принимает на себя полностью функцию и значение символизируемого и даже больше того. На этом же основывается добрая часть жуткого, присущего магической практике. Инфантильность, владеющая и душевной жизнью невротика, состоит в чрезмерном подчеркивании психической реальности по сравнению с материальной, черта, смыкающаяся с всевластием мыслей. В разгар военной блокады мне в руки попал номер английского журнала “Strand”, в котором среди других довольно ненужных произведений я прочитал рассказ о снятии одной юной парой меблированной квартиры, в которой находился диковинно оформленный стол с вырезанными из дерева крокодилами. Обычно под вечер в квартире иногда распространялось невыносимое, характерное зловоние, в темноте о что-то спотыкались, чудилось, что видят, как нечто неопределенное снует по лестнице, короче, скоро догадываются, что из-за присутствия этого стола в доме водятся призрачные крокодилы или что в темноте оживают деревянные чудовища либо что-то подобное. Это очень простая история, но ее наводящее жуть воздействие ощущалось как совершенно исключительное.
В заключение этого конечно же неполного собрания примеров необходимо упомянуть об одном наблюдении из психоаналитической практики, являющемся, если оно не основывается на случайном совпадении, наилучшим подтверждением нашего понимания жуткого. Часто случается, что невротики признаются, что женские гениталии являются для них чем-то жутким. Но это жуткое — дверь в былое отечество детей человеческих, место, в котором каждый некогда и сначала пребывал. “Любовь — это тоска по родине” — утверждает шутливая фраза, и когда сновидец во сне думает о местности или пейзаже: “Это мне знакомо, тут я однажды уже был”, то толкование вправе заменить это гениталиями или телом матери. Значит, и здесь жуткое (unheimlich) — это в прежние времена родное, давно привычное. Приставка “не” (un) в этом слове — опять-таки клеймо вытеснения.
III.Уже во время чтения предыдущих рассуждений у читателя могли возникнуть сомнения, которые теперь, должно быть, накопились и вопиют.
Пусть верно, что жуткое — это скрытое, привычное, претерпевшееся вытеснение и вновь из него возвернувшееся и что все жуткое соблюдает это условие. Но кажется, что таким выбором материала загадка жуткого не решена. Наш тезис явно не выдерживает обратного толкования. Не все, что напоминает о вытесненных порывах желаний и преодоленных способах мышления индивидуального прошлого и первобытных времен народов является по этой причине жутким.
И мы не умолчим, что почти к каждому примеру, призванному доказывать наш тезис, можно найти аналогичный, ему противоречащий. К примеру, отрубленная рука в сказке Хауфа “История с отрубленной рукой” воздействует, разумеется, жутко, и это мы сводим к комплексу кастрации. Но в повестовании Геродота о сокровище Рампсенита ворюга, которого принцесса хочет задержать за руку, оставляет ей отрубленную руку своего брата, а другие люди, вероятно, как и я, полагают, что такой оборот не вызывает впечатления жуткого. Безотлагательное осуществление желания в “Поликратовом перстне” производит на нас, право же, такое же жуткое впечатление, как и на самого короля Египта. Но в нашей сказке кишат немедленно исполняемые желания, а чувство жути при этом не возникает. В сказке о трех желаниях женщина, соблазненная приятным запахом сосисок, позволяет себе сказать, что она соответственно хотела бы колбасок. Они тотчас оказываются перед ней на тарелке. С досады муж пожелал: “Пусть они повиснут на носу сунувшейся не в свое дело”. Немедленно сосиски повисают на ее носу. Это весьма впечатляюще, но ни в малейшей мере не жутко. Вообще сказка стоит совершенно открыто на анимистической точке зрения всевластия мыслей и желаний, а я все же не уверен: называть ли ее сказкой, в которой происходило что-то жуткое. Мы уже знаем, что наиболее жуткое впечатление возникает, когда оживают неодушевленные вещи, изображения, куклы, но в сказках Андерсена оживает домашняя утварь, мебель, оловянный солдатик, и все же нет ничего более далекого от жуткого. Даже оживление прекрасной статуи Пигмалиона едва ли будет воспринято как жуткое.
Кажущуюся смерть и оживление покойников мы уже оценили как очень жуткое впечатление. Но это опять-таки очень распространено в сказках: кто-нибудь рискнет назвать жутким, когда, например, просыпается Снегурочка? И воскресение мертвых в повествованиях о чудесах, например в Новом завете, вызывает чувства, не имеющие ничего общего с жутким. Ненамеренное возвращение одного и того же, без всякого сомнения вызывающее жуткое впечатление, находится все же в ряду случаев других, хотя и очень различных впечатлений. Мы уже познакомились со случаем, в котором оно употребляется как средство возбуждения чувства комического, и примеры такого рода можно умножить. В другом случае оно действует как средство усиления и т. п., далее: отчего возникает жуть от тишины, от одиночества, от темноты? Не объяснить ли эти обстоятельства ролью опасности при возникновении жуткого, хотя эти же обстоятельства, как мы видим у детей, чаще всего вызывают страх? И можем ли мы совершенно пренебречь фактором интеллектуальной неуверенности, поскольку мы ведь признали его значение для жуткого впечатления от смерти?
Таким образом, мы, видимо, должны быть готовы к предположению, что появление чувства жуткого обусловлено и другими, чем представленные нами, материальными условиями. Правда, можно было бы сказать: с того первого установления интерес психоанализа к проблеме жуткого иссяк, остаток, вероятно, требует эстетического исследования. Но тем самым мы как бы дали повод сомнению, на какое же значение вправе, собственно, претендовать наше понимание происхождения жуткого из вытесненного привычного.
Одно наблюдение может указать нам путь к освобождению от этой неуверенности. Почти все примеры, противоречащие нашим предположениям, были заимствованы из области вымысла, поэзии. Следовательно, нас подталкивают провести различие между жутким, которое переживают, и жутким, которое всего лишь представляют или о котором читают.
Переживаемое жуткое имеет гораздо более простые предпосылки, но охватывает менее многочисленные случаи. Полагаю, это касается безоговорочно нашей попытки объяснения, всякий раз допускающей сведение к давно привычному вытесненному. Все-таки и здесь следует проводить важное и психологически значимое разграничение материала, которое мы лучше всего осознаем на соответствующих примерах.
Возьмем жуткое от всевластия мыслей, от безотлагательного исполнения желаний, от скрытых вредоносных сил, от возвращения покойников. Нельзя ошибиться в условии, при котором в этом случае возникает чувство жуткого. Мы — или наши первобытные прародители — некогда считали такие возможности действительностью, были убеждены в реальности этих процессов. Сегодя мы больше не верим в это, мы преодолели этот способ мышления, но чувствуем себя не совсем уверенно в этом новом убеждении, в нас еще продолжают жить и ждут подтверждения старые представления. Теперь, как только в нашей жизни случается что-то, что, казалось бы, подтверждает эти старые, периферийные убеждения, у нас появляется чувство жуткого, к которому можно добавить суждение: итак, все же верно, что можно умертвить другого человека посредством простого желания, что покойники оживают и появляются на месте своих прежних занятий и т. д.! У того, кто, напротив, основательно и окончательно изжил у себя это анимистическое убеждение, отпадает жуткое данного рода. Самые странные совпадения желания и его исполнения, самые загадочные повторения сходных переживаний в одном и том же месте или в одни и те же числа месяца, самые обманчивые зрительные восприятия и самые подозрительные шорохи не собьют его с толка, не пробудят в нем страх, который можно назвать страхом перед “жутким”. Следовательно, речь здесь только об усилениях критерия реальности, о проблеме материальной реальности [6].
[6] Так как и жуткое двойников того же сорта, то, интересно испытать на опыте впечатление, когда однажды перед вами нежданно и негаданно возникает собственная фигура. Э. Мах в “Анализе ощущений” (1900. S. 3) сообщает о двух таких наблюдениях. Один раз его сильно напугало, когда он понял, что увиденное лицо вроде бы его собственное, в другой раз он высказал очень неблагоприятное мнение о мнимом незнакомце, который поднимался в его омнибус: “Что за опустившийся педант поднимается сюда?” Могу рассказать о сходном приключении: я сидел один в купе спального вагона, когда при резком ускорении поезда дверь, ведущая в соседний туалет, распахнулась и передо мной предстал старый господин в шлафроке и в дорожной шапке на голове. Я предположил, что он, покинув находящуюся между двумя купе кабину, спутал направление и по ошибке зашел в мое купе, вскочил, чтобы объяснить ему, но скоро с замешательством понял, что нежданный пришелец — это мое собственное, отраженное зеркалом в соединительной двери, изображение. Еще я почувствовал, что мне глубоко не понравилось это появление. Итак, вместо того чтобы испугаться двойника, мы оба — Мах и я — его просто не опознали. Но при этом все же не было ли неудовольствие остатком тех архаических реакций, которые воспринимают двойника как жуткое?Иначе обстоит дело с жутким, возникшим из вытесненных инфантильных комплексов, из комплекса кастрации, мечты о материнском теле и т. д., возможно только, что реальные события, которые вызывают этот вид жуткого, не слишком часты. Жуткое переживание относится большей частью к предыдущей группе, но для теории очень важно различие обеих. В случае жуткого, исходящего из инфантильных комплексов, вопросы материальной реальности вовсе не принимаются во внимание, ее место занимает психическая реальность. Речь идет о действительном вытеснении некоего содержания и о возврате вытесненного, а не об исчезновении веры в реальность этого содержания. Можно было бы сказать: в одном случае вытесняется содержание определенных представлений, в другом — вера в его (материальную) реальность. Но последний способ выражения, вероятно, расширяет употребление термина “вытеснение” за пределы его законных границ. Правильнее, если мы учтем ощутимую здесь психологическую разницу и назовем состояние, в котором находятся анимистические убеждения культурных людей, быть — более или менее полностью — преодоленным. Тогда наш вывод гласит: жуткое переживание имеет место, когда вытесненный инфантильный комплекс опять .оживляется неким впечатлением или если опять кажутся подтвержденными преодоленные примитивные убеждения. Наконец, из-за пристрастия к точному выводу и к ясному изложению не следует отклонять признание, что оба представленных здесь вида жуткого в переживании не всегда можно твердо разделить. Если принять во внимание, что примитивные убеждения связаны самым тесным образом с инфантильными комплексами и, собственно, коренятся в них, то это стирание границ не очень удивит.
Жуткое вымысла — мечтаний, поэзии — в самом деле заслуживает особого рассмотрения. Прежде всего оно гораздо шире, чем переживание жуткого, оно объемлет всю его совокупность и, кроме того, другое, что не допускают условия переживания. Противоположность между вытесненным и преодоленным не может быть перенесена на жуткое в поэзии без глубоких видоизменений, ибо царство фантазии безусловно имеет предпосылкой своего действия то, что его содержание освободилось от критерия реальности. Парадоксально звучащий вывод таков: в поэзии не является жутким многое из того, что было бы жутким, если бы случилось в жизни, и что в поэзии существует много возможностей достигнуть впечатления жути, недоступных в жизни.
Ко многим вольностям поэта относится и свобода выбрать по своему усмотрению описываемый мир так, чтобы он совпадал с привычной нам реальностью или как-то от него отдалялся. В любом случае мы следуем за ним. К примеру, мир сказки с самого начала покидает почву реальности и открыто склоняется к принятию анимистических убеждений. Исполнение желаний, тайные силы, всевластие мыслей, оживление неживого, весьма обычное для сказки, может здесь не вызывать впечатлений жуткого, так как для возникновения чувства жуткого необходимо — как мы уже говорили — столкновение мнений: может ли все-таки быть реальным преодоленное невероятное или нет, вопрос, который вообще устранен предпосылками сказочного мира. Таким образом, сказка реализует то, что предлагало нам большинство примеров, противоречащих нашему решению о жутком — упомянутый первым случай: в царстве воображения не является жутким многое то, что должно было бы вызывать впечатление жуткого, если бы случилось в жизни. Кроме того, к сказке относятся и другие факторы, которые позже будут коротко затронуты.
Видимо, и поэт создает себе мир, который — менее фантастичный, чем сказочный мир, — все же отличается от реального из-за допущения более высоких духовных существ, демонов или бродящих как привидения покойников. Все жуткое, что могло бы быть присуще этим образам, отпадает в той мере, насколько простираются предпосылки этой поэтической реальности. Души преисподней Данте или появление духов в “Гамлете”, “Макбете”, “Юлии Цезаре” Шекспира должны быть достаточно мрачными и устрашающими, но они, по существу, так же мало жутки, как, скажем, мир веселых богов Гомера. Мы приспосабливаем наше мнение к условиям этой вымышленной поэтом реальности и рассматриваем души, духов и привидения, как если бы они обладали полноценным существованием, подобно нашему собственному существованию в материальной реальности. Это также случай, в котором исчезает жуткое.
Иначе обстоит дело тогда, когда поэт поставил себя, видимо, на почву привычной реальности. Тогда он принимает и все условия, которые действуют в переживании при возникновении чувства жуткого, а все, что в жизни воздействует как жуткое, действует точно так же и в поэзии. Но и в этом случае поэт способен увеличить и умножить жуткое, далеко выходя за пределы меры, возможной в переживании, допуская совершение таких событий, которые или вообще не наблюдаются в действительности, или наблюдаются очень редко. Тут он показывает нам наши считающиеся преодоленными суеверия; он обманывает нас, суля нам привычную действительность, а затем все же переступая ее пределы. Мы реагируем на его вымыслы так, как реагировали бы на происшествие с нами самими; когда мы замечаем обман, уже слишком поздно, поэт успел достичь своего намерения, но я вынужден утверждать: он не добился чистого впечатления. У нас остается чувство неудовлетворенности, разновидность неприязни из-за пережитого обмана, который я особенно отчетливо ощутил после чтения рассказа Шницлера “Предсказания” и от подобных заигрывающих с чудесами произведений. Поэт имел в распоряжении средство, с помощью которого мог уклониться от нашего возмущения и одновременно улучшить условия для достижения своих намерений. Это средство заключается в том, что он долго не позволял нам догадаться, какие предположения он, собственно, избрал для вымышленного им мира, или искусно и хитро уклонялся до самого конца от такого решающего объяснения. Но в целом здесь налицо ранее объявленный случай: воображение создает новые возможности чувства жуткого, которое вылилось бы в переживание.
Все это разнообразие относится, строго говоря, только к жуткому, возникающему из преодоленного. Жуткое из вытесненных комплексов более устойчиво, оно сохраняется в вымысле — независимо от условий — таким же жутким, как и в переживании. Другое жуткое, жуткое от преодоленного, проявляет этот характер в переживании и в вымысле, стоящем на почве материальной действительности, но может терять его в вымышленной, созданной поэтом действительности.
Общеизвестно, что вольности поэта, а тем самым и преимущества вымысла в возбуждении или в сдерживании чувства жуткого не исчерпываются вышеприведенными замечаниями. К переживанию мы относимся в общем-то пассивно и подчиняем воздействию вещественного. Но с поэтом мы особым образом сговорчивы; благодаря настроению, в которое он погружает нас, с помощью ожиданий, которые в нас пробуждает, он способен отвлечь наш эмоциональный процесс от одного результата и настроить на другой, а на основе одного и того же материала способен достичь зачастую очень разнообразных впечатлений. Это все уже давно известно и, вероятно, было обстоятельно обсуждено профессиональными эстетиками. В эту область исследования нас завели не наши намерения, а попытка объяснить противоречия некоторых примеров нашему объяснению жуткого. К отдельным из этих примеров мы по этой причине хотим вернуться.
Ранее мы спрашивали, почему отрубленная рука в “Сокровище Рампсенита” не производит жуткого впечатления, как, скажем, в “Истории об отрубленной руке” Хауфа. Теперь вопрос кажется нам более важным, так как мы осознали большую устойчивость жуткого из источников вытесненного комплекса. Можно легко найти ответ. Он гласит: в этом рассказе мы сосредоточиваемся не на чувствах принцессы, а на великолепной изворотливости ? “ворюги”. Видимо, при этом принцесса не может обойтись без чувства жуткого; мы даже сочтем достоверным, что она упала в обморок, но не чувствуем никакой жути,  так как поставили себя не на ее место, а на место другого человека. Благодаря иному стечению обстоятельств мы обходимся без жуткого впечатления в фарсе Нестроя “Растерзанный”, когда рябой, схвативший убийцу, видит, как из западной двери, с которой он снял покрывало, поднимается  предполагаемый  призрак убитого, и отчаянно кричит: “Я ведь убил только одного!” Для чего это чудовищное удвоение? Мы знаем предварительные обстоятельства этой сцены, не разделяем ошибку “растерзанного”, и поэтому то, что для него безусловно является жутким, на нас действует неотразимо комично. Даже “настоящий” призрак, подобный “Кентервильскому привидению” в рассказе О. Уайльда, должен лишиться всех своих притязаний, по крайней мере претензии возбуждать ужас, когда поэт позволяет себе шутить, иронизировать и подтрунивать над ним. Итак, в мире вымысла эмоциональное впечатление может быть независимым от выбора материала. В мире сказки чувство страха, а следовательно, и жуткое чувство вообще не должно возникать. Мы понимаем это и поэтому даже не замечаем поводов, при которых было бы возможно что-то подобное.
Об одиночестве, безмолвии и темноте мы не в состоянии сказать ничего, кроме того, что это на самом деле факторы, с которыми у большинства людей связан никогда полностью не угасающий детский страх. Психоаналитическое исследование имело дело с проблемой последнего в другом месте.


Одним из главных признаков Счастья и Гармонии является полное отсутствие потребности кому-то что-то доказывать. Нельсон Мандела
 
СВЕТ без границ » Пишем, читаем, слушаем.... для души » Книги и ссылки » Фрейд, Лакан
Страница 1 из 11
Поиск:

Свет без границ Copyright  © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz